Лина Фриткин – Беспоповец (страница 1)
Лина Фриткин
Беспоповец
Глава 1
Семен Петрович был одиноким человеком без семьи и без приятелей. Когда возраст его неумолимо подбирался к шестидесяти годам, все что у него осталось, это деревянный домик в маленькой сибирской деревне, где оставшихся людей окружал густой, отнюдь не сказочно-ласковый лес, и образок Богоматери, доставшийся ему от погибшего брата.
Жены у Семена Петровича тоже не было. Возможно, виной тому было то, что уже к тридцати он лишился доброй части волос на затылке и половина зубов его за короткий отрезок жизни сгнила, и низкий рост с дряблым телом были отталкивающими. А возможно дело было в его характере – нелюдимом, а сам он – глубоко верующим в это советское, нерелигиозное время, особенно когда он, положа руку на старообрядческую библию, отказался от таинства брака.
Но ему Сибирь нравилась больше, чем женщины. И домик его, в котором он жил уже пять лет, сбежав от репрессий – деревянный, скромный, но с большой печкой, широким узорчатым ковром, привезенным им из Ленинграда, с деревянной, устеленной шкурами кроватью. С развешенными по углам сухими букетами разных трав – от боли головной, от боли в спине, от боли в ногах, и просто к чаю. Со старыми пожелтевшими книгами, лежащими под кроватью, в тумбе, на шкафу.
И дни его здесь хоть и были однообразны, но больно уж милы его душе. Просыпался он каждое утро от карканья ворона под окном, которого прикормил еще по приезду сюда. Тот с завидным упорством прилетал в одно и то же время, клянчил ломоть плоского серого хлеба, который Семен Петрович наловчился делать сам, и улетал на весь день.
Завтракал Семен Петрович исключительно после похода в лес – когда еще рассвет не коснулся черных еловых шапок, а птицы только-только начинали просыпаться, лениво перекидываясь крикливым чириканьем.
В лесу он, держа в одной руке стеклянный фонарь с дрожащей парафиновой свечой, а в другой – покрывшийся пятнышками ржавчины топор, находил какое-нибудь еще неокрепшее деревце или поваленные ветреной ночью ветви, рубил их на неровные куски и, перевязав да кинув за спину, отправлялся обратно домой.
В кривоватом своем домике Семен Петрович забрасывал обтертые хлопковой тряпкой дрова в печку, где уже, на старых письмах и срубленной заранее щепке поднимался небольшой огонек.
На растопленной печке он заваривал чай, делал кашу, пек хлеба на день, и, в общем-то, в течении оставшегося дня мог приготовить парочку простых блюд, хотя каждое воскресенье – неизменно! – пек целый тазик «закиданок», с картошкой, яйцами и салом, да таких румяных, что вся соседская ребятня уже с самого утра колотила ему в двери.
Он был нелюдимым, но к детям питал некоторую слабость – уж больно любил он своего погибшего младшего брата, еще более глубоко верующего, чем он.
Каждый день, перед завтраком, в обед и перед сном он опускался на колени перед иконой, стоящей на грубо обтесанной предоконной тумбочке, и молился как мог – о жителях деревни, о своих больных коленях, о почивавшем в раю младшем брате, и даже о вороне, таскающем хлеб каждое утро. Мало ли, что – думал иногда Семен Петрович, – авось может и не упокоенная душа к нему ходит, обрамленная лоскутами плоти и крыльев птицы?
Он и деревенских постоянно призывал молиться вместе, но все предпочитали делать это дома – не нравилась им его икона.
Икона была типично старообрядческой – грозной, потемневшей от времени. Лицо на ней было вытянутым, руки – с длинными пальцами, брови – сдвинутыми на переносице, а глаза – страшно живыми. Дети жаловались, что им казалось, мол, из какого угла на икону не посмотришь – она все за тобой следит.
Семен Петрович не злился – дети же.
Никогда он детей не обижал вплоть до одной ночи. Ночь тогда была обычная, сибирская – когда за окном смог и беспросветная темнота, вытянешь руку – да не увидишь ее. Даже птицы такой ночью никогда не щебетали, выйдешь на улицу – кроме хруста снега под ногами ничего не услышишь. Семен Петрович лежал на деревянной кровати, закутавшись в колючую, дурно пахнущую шкуру, то засыпая, то просыпаясь – все ему сегодня мешало. То шуба больно кольнет, то колено заноет, то треск в догорающей печке преследовал его даже во сне – все было неуютно, хотя он никак не мог назвать себя изнеженным человеком. Но старым – это да.
«Хлоп!» – что-то с глухим звуком упало. Семен Петрович разлепил слезящиеся ото сна глаза и уставился сначала на дотлевающую свечу на тумбочке у кровати, а затем сфокусировал взгляд и посмотрел за нее – приставленный к стене туго перевязанный тряпкой веник для подметания ковра сполз и грохнулся на пол. Семен Петрович с кряхтеньем медленно поднялся с кровати и, немного придя в себя, убрал веник за тумбочку, после чего проверил, плотно ли закрыты двери и ставни – не хватало, чтоб его еще продуло из-за сквозняка. Улегшись обратно в кровать, он задул свечу и повернулся лицом к стене, прикрывая глаза и повторяя три раза шепотом – «Господи Иисусе Христе, Сыне Божии, помилуй мя». Только закончил он шептать третий раз, как вновь за спиной раздался звук падения чего-то тяжелого. Семен Петрович подрагивающими руками нашарил на полу огниво и лишь с четвертой попытки поджег свечу. Вокруг немного прояснилось, и он увидел валяющуюся на полу сковороду для закиданок. А дело-то было перед воскресеньем! Старик вновь слез с кровати, убрал сковороду и, поставив свечу перед иконой, упал на колени и принялся судорожно читать «Да Воскреснет Бог», чтоб отпугнуть всякую нечисть. Но молитва не ладилась, кости начали ныть, а мысли возвращались к венику да сковороде, чтоб им пусто было. Теперь каждый скрип ставен в окнах заставлял Семена Петровича вздрагивать, облизывать губы да оборачиваться, теряя из виду икону, чей темный образ выглядел еще тускнее в дрожащем свете парафиновой свечи. Тишину нарушали лишь заученные слова молитвы да вой ветра за окном. Семен Петрович сцепил руки и прижал их ко лбу, закрывая глаза и упорно продолжая молиться. Раздался яростный стук в дверь, сердце старика ухнуло вниз, в глазах у него потемнело от страха.
– Петрович, просыпайся, просыпайся! Ой… ажно страшно-то как! Да открой же ты, окаянный, такое тут творится!..
Семен Петрович пришел в себя – голос был старушечий, бабки Ефросинии Карповной, живущей в другой части деревни. Бабка воспитывала внука в одиночку, но была весьма зажиточной – помимо того, что родители Ваньки-внучка регулярно посылали ей муку, масло и сахар, она еще и хозяйство держала – чудо, как могла всех своих лошадей да коров прокормить зимой. В общем, хваткая она была старуха, и весьма энергичная.
– Петрович, тьфу на тебя! Открой!
Семен Петрович очнулся от мыслей и отворил дверь.
За ней, вся припорошенная снегом, замотанная платками да в шубе, стояла старуха с густыми темными бровями и огромным орлиным носом. Руки ее в варежках держали проплаканный платок, а сама она была вся белая.
– Что ж ты стоишь-то! Собирайся, собирайся, идем скорее! Такое там творится!.. Тьфу-тьфу!
– Что стряслось-то, Карповна? – старик поежился, натягивая на плечи шубу и обуваясь.
– Ой, не могу сказать, язык меня не слушается! Идем скорее!
Бабка внезапно заплакала и, развернувшись, приударила навстречу темноте. Семен Петрович, только натянувший валенки, схватил на всякий случай молитвослов и под вой ветра и громкий хруст снега пошел за ней, закрывая лицо от метели.
Когда они пришли к ее дому, он сразу обратил внимание на амбар, в котором Ефросинья держала лошадей – все щели были ярко подсвечены, а вот дверь с наружней стороны заперта приваленной к ней скамьей – и как у бабки-то сил хватило?
Еще одна деталь заставила его прислушаться – из амбара доносился приглушенный деревом детский смех. Старик подумал сначала, мол, Ванька навзрыд плачет, прислушался – да нет, точно смеется!
– Дурить меня вздумала, Карповна? – прокряхтел он, поворачиваясь к Ефросинии. – Тебе страшно, а Ваньке-то смешно! Небось крыса забежала?
– Ой, молчал бы! – она громко шмыгнула носом. – Тут все чертовщина, все чертовщина!
Пока она отодвигала скамью, прямо у ног Семена Петровича что-то в снегу промелькнуло. Он повернул голову и увидел как черный лохматый ворон сел на скамью перед старухой и принялся судорожно на нее каркать.
Она стянула с себя платок и принялась им размахивать, приговаривая:
– Вот и нечисть слетелась… ворон кричит – души не упокоенные считает! Пшел прочь, пшел прочь!
Семен Петрович, смахнув рукой назойливую птицу, потом Ефросинье отодвинуть тяжелую скамью, но стоило той наконец отворить дверь в амбар, как сладковатый трупный запах сразу же ударил старику в нос.
Свечей в амбаре было не счесть, и все они освещали страшную картину.
Три лошади, все, что были у старухи, обезглавленными валялись на покрытом сеном полу амбара. Головы валялись неподалеку, крови вытекло – тьма, казалось, она заполнила все пространство в ярко освещенном амбаре. Лошадиные тела с вздутыми пузами лежали полукругом, где-то сзади опрокинулась свечка и сквозь гнилой душок начал просачиваться запах жареного мяса.
Но самым страшным были даже не лошади– в центре амбара сидел покрытый с ног до головы кровью восьмилетний Ванька, и заливался безостановочным радостным смехом.
Глава 2
Валяющиеся на сене отрубленные головы лошадей громко ржали, бесновались – одна из них лизала ногу мальчика, другая стонала. Вокруг третьей обвилась змея, чье туловище было зажато в лошадиных зубах с такой силой, что из лопнувшего тельца вывалились внутренности.