Лина Деева – Подменная невеста графа Мелихова (страница 36)

Нестерпимо захотелось огрызнуться, однако я сдержалась и, окончательно выпустив полупридушенного Мелихова из захвата, сухо сказала:

— Вы прежде от обрыва отойдите, а потом уже обсуждать будем.

Граф опустил взгляд себе под ноги, неловко покачнулся (как хорошо, что я продолжала держать его за предплечье!), и вниз посыпались комья земли.

— Переберитесь сюда, Христа ради! — У меня начинали сдавать нервы, отчего возглас получился почти истеричным.

— Да. — Мелихов с силой потёр лоб. — Да, сейчас.

Тяжело и не без моей помощи перелез через ограду, и я буквально оттащила его за собой к ступенькам бювета. Только там наконец отцепилась от графа (синяки у него на руке должны были остаться знатные) и кулём осела на холодный камень. После передозировки адреналина пошла обратная реакция; меня начинало потряхивать от вдруг ощутившегося ночного холода и нервов.

— Катерина. — Мелихов опустился передо мной на колено, заглянул в лицо. — Что произошло?

— А вы не помните? — тускло уточнила я. — Что вы вообще помните последнее?

Граф пожал плечами.

— Я был у себя в комнате, собирался открыть на ночь окно. Потом… — Он нахмурился. — Кажется, услышал песню. Очень печальную и красивую. Мне… захотелось узнать, кто это поёт. Я вышел и…

Он снова замолчал и где-то полминуты спустя неохотно закончил:

— Не помню. Только вода — словно нырнул и смотрю вверх на солнечные… Нет, пожалуй, лунные блики. А меня всё тянет, тянет вниз, и свет всё дальше и дальше.

Снова повисла тишина, и я разбила её бесстрастным:

— Меня что-то разбудило среди ночи. Затем появился Аристарх и показал в окне вас — то, как вы идёте через лужайку к парку. Сказал, что надо остановить, и я бросилась за вами. Прибежала сюда, а здесь…

Сохранить невозмутимость до конца не вышло, и голос дал петуха. Я помолчала, возвращая контроль над связками, и вновь ничего не выражающим тоном продолжила:

— Там, у воды, была мавка. Утопившаяся прислужница вашей тётушки. Она хотела, чтобы вы повторили судьбу Шульца, но я… помешала.

— Помешали, — эхом повторил Мелихов.

Машинально коснулся шеи, посмотрел на порванный рукав рубашки (когда? я не помнила треск ткани). Снова перевёл взгляд на меня и пружинисто поднялся.

— Идёмте в дом, пока вы не простыли.

Предложение было абсолютно разумным. Я зашевелилась в попытке отскрести себя от мрамора и встать и невольно ойкнула, когда Мелихов ни с того ни с сего подхватил меня на руки.

— Вы что делаете?! — всполошилась я и сразу же густо покраснела от своей идиотской реакции.

Чисто старая дева, которой сделали неприличное предложение.

— Вы босиком, — хладнокровно ответил Мелихов. — И это чудо, что до сих пор не пропороли ступню. Потому ногами вы не пойдёте и не настаивайте.

Высказав это, он, как пушинку, понёс меня от бювета к дорожке между деревьями.

«Ну и ладно, — подумала я. — Пусть отрабатывает своё спасение».

Пробормотала:

— Хорошо, не буду настаивать, — и обвила Мелихова руками за шею, чтобы было легче меня нести.

Пульс у графа как будто сбился — или показалось? В любом случае он никак не прокомментировал мою вольность, и вскоре тени деревьев скрыли нас от любопытного взгляда луны.

Глава 58

Стоило Мелихову внести меня в тёмный холл, как впереди прямо в воздухе замерцал золотистый огонёк, освещая дорогу. Я почувствовала, что граф едва заметно вздрогнул, однако с ровного шага не сбился. Донёс меня до двери моей комнаты и уже бровью не повёл, когда она сама собой отворилась перед ним, а внутри зажглись свечи.

«Аристарх старается, — вяло подумала я. — Извиняется, что ли?»

Между тем Мелихов аккуратно сгрузил меня на кровать. Оглянулся, словно что-то ища, и уверенно взял со стула полотенчико, которого я там в упор не помнила. Склонился, чтобы вытереть мне мокрые и грязные ноги, но этого я уже не позволила.

— Нет-нет, я сама!

Кое-как села на постели и с горящими от непонятного смущения щеками отобрала полотенце.

Мелихов нахмурился. Тем не менее ответил:

— Как угодно, — и занялся огнём с «голландке».

А я вытерлась, почти уронила полотенце на пол в изножье и с головой завернулась в одеяло, оставшись, впрочем, полусидеть. От пережитого меня приступами колотила дрожь, на душе было тоскливо.

В конце концов, что я знала о мавках и утопленницах? Да ничего, кроме знаменитой «Майской ночи» Гоголя, сюжет которой при всём желании не получалось приложить к истории с самоубийцей Дуней, неиллюзорной опасности для Мелихова и пересохшему источнику.

— Вам нужно выпить что-нибудь горячее.

Закончивший с печкой граф подошёл ко мне, и я вздрогнула, выдернутая из нерадостных мыслей звуком его голоса. Промямлила:

— Да все спят уже, зачем тревожить… — однако Мелихов пресёк мой лепет решительным жестом.

— Я скоро вернусь.

Направился к двери, и я, всполошившись, воскликнула ему вслед:

— Подождите! А что, если вас снова, м-м, одурманит?

Спина графа окаменела до идеальной осанки памятника.

— Не одурманит, — безапелляционно уронил он и вышел в коридор.

Тихо закрылась дверь. Я амёбой стекла на подушку, а затем вообще легла на бок, скрючившись в позе эмбриона. Сил на то, чтобы думать, особенно не было, и всё же следовало напрячься.

Значит, тело Дуни не просто так не нашли. После смерти она стала мавкой — неупокоенным мертвецом, обитающим в воде и вредящим людям. Впрочем, до сегодняшней ночи вред от неё ограничивался лишь высохшим источником… Или я чего-то не знала? Не связана ли она со смертью прошлой барыни (на которую должна иметь даже не зуб, а целую акулью челюсть)? Не происходило ли несчастных случаев с теми, кто травил потерявшую барскую милость прислужницу? И зачем она пыталась погубить Мелихова? Неужели заезжий барин, охмуривший Дуню, всё-таки он?

Чушь! Не в мелиховском характере!

Однако червячок сомнения продолжал точить сердце: благородная барышня, пусть и без гроша за душой, и сенная девка никак не могут быть уровнены друг с другом. А значит, что недопустимо в отношении одной, норма в отношении другой. Разве не такого мнения придерживались мужчины позапрошлого века?

«Господи, о чём я думаю? Надо голову бить над тем, как мавку прогнать или как с ней договориться, чтобы воду в источник вернула и жить не мешала!»

А ещё, как от неё защититься вот-прямо-сейчас, пока мы исчезающе мало знаем о ней и её мотивах.

— Аристарх!

Голос мой прозвучал хрипло и слабо — не удивительно, что домовой не откликнулся. Тогда я прочистила горло и уже громче позвала:

— Аристарх! Есть важный вопрос!

Точнее, гора вопросов, но надо же с чего-то начинать.

Увы, ответа вновь не последовало. Зато за дверью послышался шум, и в комнату вошёл Мелихов. В руках он держал небольшой поднос с высокой серебряной кружкой, над которой вился парок, а через плечо у него был перекинут клетчатый плед.

— Не спите? — негромко осведомился он, и я сипло отозвалась:

— Нет.

Зашевелилась, вновь поднимая себя в сидячее положение, и Мелихов, расторопно поставив поднос на прикроватный столик, помог мне устроиться удобнее. Затем вручил кружку («Пейте всё»), накрыл поверх одеяла пледом и, переставив стул ближе к кровати, уселся, явно готовый к долгому разговору.

Властно позвал:

— Аристарх! — и на этот раз домовой изволил-таки явиться.

— Ну чего Аристарх-то, чего? — проворчал он, по-свойски располагаясь на краешке в изножье кровати. — Огонь зажёг, питьё сготовил, так им всё мало! Нет бы болтовню до утрева отложить, а сейчас спать идти — ночи-то огрызок остался.

— Никаких «спать», — жёстко отрубил Мелихов. — По крайней мере, до тех пор, пока я не услышу внятное объяснение случившегося и то, как не допустить его повторения.

Глава 59