Лина Деева – Непокорная жена слепого ярла (страница 2)

Она была невелика и совершенно без окон. У противоположной стены я заметила широкую лавку и поняла, что на такой же лежу сама. Огонь же, как выяснилось, горел не на полу, а в обложенном камнями очаге прямо посреди комнаты. От него почти сразу пошло приятное тепло, и меня как будто стало меньше трясти.

А потом золотой свет заслонила всё та же тень, и я разглядела хозяйку этого места.

Агда выглядела не просто древней старухой, а настоящей Бабой-Ягой. Из-под красной косынки у неё во все стороны торчали клочья седых волос, морщинистое лицо было тёмным, словно печёное яблоко, а крючковатый нос украшала крупная бородавка. Да и взгляд чёрных, агатами блестевших глаз прожигал так, что мне даже в моём состоянии захотелось скатиться с лавки и затаиться под ней, как мышь под веником.

Угадав произведённое впечатление, старуха недобро осклабилась, демонстрируя единственный сохранившийся во рту зуб, и коротко велела:

— Снимай.

Что снимать? Зачем? Я ничего не понимала.

Агда ещё раз ругнулась, и сама взялась стаскивать с меня мокрое рубище.

— Нет! Вы что делаете?!

Конечно, у меня вышел жалкий сип, и, конечно, моё слабое сопротивление было полностью бесполезным и больше утомило меня, чем помешало старухе. Однако та всё равно разозлилась. Последним грубым рывком сдёрнула мою жалкую одёжку, рявкнула что-то злое да так и замерла, уставившись мне на грудь.

Я тоже поспешно опустила взгляд, позабыв прежде всего прикрыться. Тело как тело, только синяков и ссадин много.

А потом я тоже заметила это.

Глава 4

Прямо над левой грудью — маленький тёмный значок из трёх пересекающихся треугольников. Символ валькнут, переводная татуировка, которую я налепила буквально за день до роковой экскурсии по водам Согне-фьорда, проиграв Дашке абсолютно дурацкий спор.

— О-о-о, — протянула Агда, и её устремлённый на меня взгляд из сердитого стал задумчивым.

Затем старуха коротко кивнула каким-то своим соображениям и отошла в угол комнаты. Я же, спохватившись, сжалась и беспомощно обхватила себя руками в последнем жесте защиты.

Между тем Агда откинула крышку большого сундука, вытащила оттуда длинную светлую рубаху и метко швырнула её в меня:

— Одевайся!

Я не заставила повторять дважды. Вот только сил в руках было так мало, что запуталась в горловине и рукавах, и старуха, бурча что-то нелестное, помогла мне одеться. Затем распорядилась:

— Держись, — и, поддерживая за пояс, фактически перетащила меня на соседнюю лавку, где уже лежал тощий тюфяк. Я почти рухнула на него, и Агда незамедлительно навалила сверху два шерстяных одеяла и какой-то мех. Пробурчала:

— Лежи смирно, — и исчезла из поля зрения.

А я послушно закопалась под одеяла с головой и наконец-то закрыла глаза, которые начал раздражать даже неяркий свет очага. Нос уже был плотно заложен, в горле характерно першило.

«Господи, только не воспаление лёгких! — пронеслось в голове. — Я же умру без антибиотиков!»

А затем меня накрыло болезненное забытьё.

Я плохо запомнила следующие события. Мне было то безумно жарко, то столь же безумно холодно; голова разрывалась так, что не повернуть, из носа текло, в горло словно натолкали стекла. Агда то и дело подносила мне питьё: то подогретое молоко, то что-то сладко-медовое, то горькое до тошноты. Следила, чтобы я не скидывала одеяла, таскала на себе в угол, где стояло ведро с нечистотами — словом заботилась, будто это не она ругательски ругалась, когда меня притащили к ней.

И я пошла на поправку. Очень медленно, но неуклонно. И чем меньше мозги напоминали аморфное желе, чем больше я думала над тем, что же со мной случилось, тем сильнее боялась того момента, когда Агда решит: её пациентка вполне здорова.

Конечно, можно было убеждать себя, будто водоворот протащил меня какими-то скальными туннелями и выкинул у поселения безумных реконструкторов, какой-нибудь секты или общины, живущей «как в стародавние времена». Но как сюда вписывались вдруг отросшие волосы и рубище вместо современной одежды? И точно ли я увижу своё отражение, если посмотрюсь в зеркало… или хотя бы просто гладкую поверхность воды? Да и валькнут у меня над грудью больше не походил на переводную картинку. Он был пусть маленькой, но татуировкой — а я бы в жизни не стала делать себе настоящее тату.

Вот и получалось, что со мной произошло нечто из области фантастики. Я перенеслась в прошлое… или в место, очень похожее на прошлое суровой и прекрасной Норвегии. И не стоило питать иллюзий относительно моей будущей судьбы: чужестранцам в эту эпоху была уготована единственная участь — рабство. То есть тяжёлая и грязная работа, дурная еда, холод, насилие и никакого просвета. Никакой надежды.

От таких мыслей меня вновь начинало трясти, как в лихорадке. «Не вернуться, — отстукивало в висках. — Я здесь навсегда — одна, совсем одна! Я не вынесу, не вынесу!»

И единственными якорями, державшими меня на плаву, были две фразы. Строчка из песни: «Кто испугался — уже побеждён» и знаменитая цитата Франкла.

«Выжили те, кто сфокусировался на своих делах, без ожидания, что ещё может случиться».

Усмиряя острые приступы паники, я старалась дышать ровнее и говорила себе: спокойно. Меня не швырнули в барак, не нагрузили сразу работой, а стали лечить. Дали мне, пусть и невольно, время на адаптацию. И надо этим пользоваться. Прислушиваться, наблюдать, копить силы, анализировать. Мне повезло: я более или менее знала норвежский, а значит, могла быстрее разобраться с языком, на котором говорили в этом месте и времени. У меня были знания человека двадцать первого века — пока, разумеется, совершенно бесполезные, но кто знает, что будет дальше?

Главное, не паниковать. Выкарабкаться из болезни. Как можно быстрее вникнуть в окружающую действительность. А уже потом искать пути жить, а не выживать.

Так меня качало от смертельного отчаяния до надежды и обратно, а организм мало-помалу восстанавливал силы. И, естественно, Агда не могла этого не замечать. Потому однажды настал момент, который я предвидела и которого ждала с замиранием сердца. Выпоив мне лекарство, старуха не ушла заниматься делами по хозяйству, а придвинула к лавке треногий табурет, села и пристально на меня уставилась.

— Вижу, лучше тебе, — не спросила, а констатировала она. — Ну, говори. Кто такая? И откуда у тебя, — она больно ткнула пальцем мне в плечо, — этот знак?

Глава 5

— Я не помню.

Обдумывая своё незавидное положение и логичные вопросы, которые будут заданы (пусть не хозяевами, которым параллельно, а такими же рабами), я решила, что амнезия — лучший ответ на всё.

Не знаю, не помню, и кто поймает на лжи? Если мне действительно всё ново в этом месте.

— Не помнишь? — Агда сузила глаза и резко, как хлыстом ударила, спросила: — Твоё имя?

— Не помню.

Мне ужасно не хотелось терять последнее напоминание о том, кто я есть, однако для соблюдения правдоподобия требовалось быть последовательной.

— Хм.

Старуха поджала губы. Несколько секунд молча изучала меня своим фирменным взглядом Бабы-Яги и вдруг выдала фразу на необычном напевном языке. Оценила мою неприкрытую растерянность, поморщилась и постановила:

— Будешь Сиарой.

Добавила ещё фразу, из которой я разобрала «родина» и «тёмные волосы». Затем поднялась с табурета и, на себе показав место, где у меня был валькнут, приказала:

— Никому не показывай.

Я молча кивнула, и Агда занялась готовкой.

Можно ли было считать, что первое испытание пройдено успешно? Я хотела надеяться, что да. А ещё остро поняла: надо вплотную заняться изучением здешнего языка. Да, так возрастёт шанс нарваться на более пристрастный допрос, но полноценно понимать, о чём говорят окружающие, гораздо важнее.

И потому тем же вечером, похлебав сваренную Агдой жидкую кашу из полбы («Без ГМО! — глумился внутренний голос. — Супер-пупер-эко-био!»), я решилась заговорить первой.

— Агда.

Севшая прясть старуха бросила на меня короткий взгляд, и я, приняв это за разрешение, продолжила:

— Где я?

— Ульрикстадир, — буркнула Агда. — Одаль бонда Ульрика.

Видимо, имение или хутор, или что-то подобное. И принадлежит тому самому бородачу в синем.

— Что со мной будет?

Старуха повела плечами.

— Будешь работать на бонда. Ты теперь тира.

Тира. Я помнила, что рабы у древних скандинавов назывались трэллами. А женская форма, выходит, вот такая?

— А ты, Агда? Тоже тира?

Лицо старухи вдруг сделалось непривычно жёстким. Я даже струхнула: уж не обидела ли её своим вопросом? Однако Агда лишь каркнула:

— Я лейсинг, — и с говорящей сосредоточенностью занялась пряжей.

Я же, в свою очередь, задумалась. Получалось, Агда не находилась в рабстве, но и внешность у неё не была похожа на скандинавскую — одни тёмные глаза чего стоили. Плюс та её фраза на чужом языке… Выходит, и у меня имелся шанс повысить свой статус?

— Агда.

— Что? — Теперь старуха не скрывала раздражения.

— Что это значит? — И я показала на место, где под нижней рубашкой прятался валькнут.

Агда выдержала паузу, явно решая, отвечать или нет, и уронила:

— Знак Хара. Знак смерти.

Хар? Высокий? Что-то знакомое… Один, что ли? Но ведь он покровитель мужчин, откуда валькнуту взяться у девушки-чужестранки? Или это моя наклейка так переменилась, став настоящей татуировкой? Да ещё это упоминание смерти… Вот же будет фокус, если именно из-за этой штуки я не погибла в водовороте Согне-фьорда, а оказалась здесь!

— Агда.

Старуха откровенно зыркнула в мою сторону, однако я не отступила.

— Мне надо говорить, Агда. Я плохо понимаю речь.

— Не хуже других, — проворчала старуха. Немного подумала и постановила: — Завтра. А теперь спи и не мешай мне.

И я, несколько успокоенная её обещанием, закрыла глаза.