Лин Йоварт – Молчаливая слушательница (страница 28)
Перед уходом миссис Фелисити вручила Джой большой букет роз для мамы. Сунула его девочке в руки, затем обхватила ладонями ее лицо и поцеловала в лоб.
– Большое спасибо за то, что заглянула к нам, милая. Я уже жду твоего следующего приезда.
Фелисити воскликнула:
– Она может приехать на твой день рождения! – Повернулась к Джой. – Обязательно приезжай. На дни рождения мы всегда устраиваем что-нибудь интересное.
Как сказать миссис Фелисити о том, что у мамы уже и так больше пятидесяти розовых кустов? Джой, мучимая этим вопросом, пробормотала: «Хорошо». Все равно отец не разрешит.
В машине мистер Фелисити расспрашивал о школе и любимых уроках, не одергивал «хватит мямлить, говори громче, веди себя хорошо» и даже не напоминал ей о том, что она грешница.
Уже на Буллок-роуд Джой ощутила неловкость и тревогу. Сейчас мистер Фелисити увидит их грязный домик и придет в ужас. Однако, когда машина спустилась с холма и Джой сообщила: «Вот наша подъездная дорожка», – мистер Фелисити подчеркнуто глянул на часы и произнес:
– Прости, юная Джой, я потерял счет времени, поэтому не смогу зайти и выпить с вами чайку. Высажу тебя здесь, если ты не против. Извинись, пожалуйста, за меня перед родителями и обязательно передай им, что ты очень порадовала нас своим визитом.
– Спасибо, мистер Арм…
Он в притворном ужасе покачал головой.
– Мистер Фелисити.
И, рассмеявшись, Джой помахала рукой на прощание.
Она подошла с букетом роз к задней двери. Навстречу вышел отец.
– Надеюсь, ты вела себя хорошо.
В кухне Джой протянула маме цветы, сказала, что это от мамы Фелисити.
– О… Что ж. Пущу их завтра на венок мистера Катлера.
Джой хотелось другого: чтобы мама поставила букет в сверкающую вазу в центре большого полированного стола в столовой.
Она ждала, пока мама спросит, понравилось ли дочери в гостях – или хотя бы хорошо ли она себя вела. Однако мама лишь сообщила:
– У Мэйси беда с теленком.
За чаем Джой не смела попросить ни соли, ни добавки молока; старалась не звякать ложкой о тарелку. Теленок Мэйси умер, ветеринар выставил счет на шесть фунтов, вновь пошел дождь, а баранье жаркое, состоявшее в основном из моркови, оказалось жестким и сухим.
Об обеде у Фелисити ее никто не спросил.
Глава 32
Джой и Джордж
Признался. Даже не верится. Вот так запросто. Хочется встряхнуть гада, но, боюсь, тогда он точно умрет, и немощное тело распадется на миллионы кусочков сухой кожи да костей. Нет, я не позволю ему умереть так легко. Теперь я знаю правду – знаю, что это не только мои подозрения, – и принимаю решение: он должен страдать.
Я думаю о кукольной голове в сундуке. Начинаю складывать головоломку. Медленно, но уверенно.
Отец стонет, из горла вырывается очередной хрип.
Тру рукой губы. Соображать надо быстро. Успеть до его смерти. Повернуть колесики правосудия.
Из желтых ввалившихся глаз отца на сером усохшем курином лице выкатывается по слезинке.
Он жалок. Куда более жалок, чем я в свое время.
– Это была случайность.
Я закатываю глаза. Случайность? Вроде постоянных порок, которые устраивались нам с Марком? Этот человек ничего не делает случайно. Ради всех святых, достаточно посмотреть, как он развешивает одежду!
– Я сожалею, – шепчет отец.
– Сожалеешь?! – вскипаю я.
– Я… разозлился.
Ну, меня это не удивляет.
– Все пошло… не так. – Он тяжело втягивает воздух. – Не успел ничего сообразить… а руки сами уже… – Закрывает глаза, вновь делает вдох.
Я жду; лицо у меня каменное, как серое цементное корыто в прачечной.
– Она упала… и… – Отец отворачивается, и я, кажется, слышу: – А потом было уже поздно.
– Она умерла, верно? – Я выплевываю слова; буквы «р» звонкие и острые, как колючки на новенькой проволочной изгороди. – Никакая это не случайность. Ты убийца. Разве не так?
– Все вышло из-под контроля, Гвен. – Отец проводит двумя костлявыми пальцами по лбу.
– Я Джой, – с отвращением бросаю я. – И у тебя опять все вышло из-под контроля, потому что я заставлю тебя заплатить.
– Рут, Рут, – говорит отец, глядя на меня.
Однако я сыта по горло его галлюцинациями, сыта враньем, страхом и побоями, в которых жила шестнадцать лет. Готова плюнуть в эту сволочь. Он же добавляет самодовольно, как ветеринар, извлекший из коровы живого теленка:
– После… ее смерти… я молил Бога о прощении. И Он простил. Бог простил меня.
Вот она – последняя капля. Он правда верит в то, что Бог простил? За убийство? Я вскакиваю и отхожу от кровати – нет больше сил видеть гада. Даже если его арестуют, под суд не отдадут. Обеспечат наилучший уход, какой только можно купить за деньги, и отец угаснет мирно и безболезненно, в кондиционированном комфорте. Не так я представляю себе справедливость или месть.
Выключаю вентилятор.
– Рут! – пытается крикнуть старик, но голос не слушается. – Послушай меня! Я не… не хотел ее убивать.
Со дня моего приезда отец ни разу не назвал меня Джой. Раз уж суд не свершит правосудие, тогда это сделаю я. Возвращаюсь к кровати, вытряхиваю из пузырька несколько таблеток.
Очередной долгий трудный вдох. Старику явно больно. Он закашливается, изо рта вылетает кровавая мокрота, пачкает подбородок и простыни. Хочется оставить все как есть, пусть весь пропитается этой мерзкой жижей, но я не животное, а потому вытираю посеревшее лицо губкой, швыряю ее на пол, на газету. Кладу в руку отцу пилюли.
– Четыре? – Он округляет глаза.
– Да, четыре. Вики сказала увеличить дозу, если приступы сильной боли участятся.
Мне надоели стоны, а двойная доза отца вряд ли убьет. Я просто хочу усыпить его на время и спокойно подумать.
Он сует в рот все четыре таблетки разом. Я подношу чашку-непроливайку к его губам, наклоняю. Отец ждет, пока желтая газировка наполнит рот, затем глотает.
Делает новый хрипящий вдох, в глазах вспыхивает страх. Хорошо.
– Дай мне все. – Голос будто изъеден колючками. – Очень больно. Хочу умереть.
– Рано, – говорю я, подбирая губку.
– Оставь пузырек.
Я выхожу. Интересно, больно ли умирать? Если, например, умираешь во сне, то больно ли в последние секунду-две-три просто потому, что все тело останавливается? Надеюсь, Венди, когда умирала, не чувствовала боли.
Итак, наконец-то я услышала желанное признание. Жаль, мне не хватило смелости бросить отцу эти обвинения в лицо много лет назад. Стоит показать полицейским кукольную голову в сундуке, и они сразу сообразят – отец убил Венди. Однако из детективных сериалов, скрашивавших мои одинокие вечера, я усвоила, что решающим доводом служат отпечатки пальцев. Сохранились ли на кукле отпечатки? Не представляю, сколько они держатся.
Возвращаюсь в сарай и откидываю крышку сундука. Голова куклы по-прежнему пристально смотрит на меня, и это, мягко говоря, нервирует. Тем не менее я должна довести дело до конца. Вынимаю голову, держу ее в ладони, будто череп Йорика. Вдруг спохватываюсь. Вот недотепа! Сначала придется стереть свои собственные отпечатки.
Оглядываюсь и вижу у стены топор и пластиковый футляр из-под него. Достаю оттуда чистящую жидкость, щедро поливаю кукольную голову и яростно тру ее мягкой синей тряпкой. Волосы спутываются, но это не имеет значения. Затем, чтобы уж наверняка, повторяю процесс, тщательно поливая и оттирая каждый миллиметр фарфора.
Отношу завернутую в тряпку голову в дом и делюсь планом с Рут. Та кивает, говорит:
– И справедливость, и месть.
Отец спит; руки, куриные лапки, лежат на простыне, где еще недавно была кровавая мокрота. Таблетки сработали.
– Папа, – громко зову я.