Линь Вэй – Призрачная боль (страница 8)
Привычные пути: сила, подавление – вели к гибели системы.
Никс почувствовал странный и нелогичный импульс. Слушать. Довериться.
Никс принял решение:
Глеб на экране видел, как кристаллические шипы, готовые к атаке, вдруг замерли, а затем растворились, будто их и не было. Юлиан подошёл к двери и посмотрел в камеру. Глеб видел, что под его глазами пролегли тёмные круги, но взгляд был невероятно ясным и твёрдым.
– Изоляция работает, – хрипло, но чётко сказал он. – Угроза сдерживается. Я контролирую ситуацию. Давай поговорим, Глеб Штерн.
Глеб видел, как яркий свет "Айсберга" заливает бледное лицо Юлиана. Пальцы Глеба продолжали машинально водить по холодной поверхности сенсорной панели, вызывая и убирая схемы корабельных систем. Протокол достиг цели. И почему-то это было хуже провала.
Глеб понимал, что Юлиан может находиться под контролем. Расслабляться рано. Необходимо выяснить, насколько его друг контролирует ситуацию. И кто именно общается по видеосвязи сейчас с ним.
Напряжённым голосом Глеб сказал:
– Режим изоляции остаётся. Сначала ответь на все мои вопросы. Первый: что сейчас говорит тебе эта сущность?
Юлиан ровно и твёрдо ответил:
– Он говорит, что твой протокол эффективен, но примитивен. Но нас ведь и не учили с этим работать, нас учили запускать двигатели и ставить диагнозы по шаблону. И ещё говорит, что я был прав, выбрав диалог вместо силы. Он называет это… «оптимальной стратегией».
– Это SX-04. Данные с платформы не оставляют сомнений. Он – причина катастрофы. Почему я должен верить, что сейчас всё иначе?
Юлиан понимал: Глеб пытается найти доказательства, что перед ним всё ещё он сам, а не захваченный симбионтом разум. Но как это сделать? Признать частичную власть Никса, но подчеркнуть свою ведущую роль?
– На платформе был внешний триггер, – начал Юлиан. – Какая-то сила извне разбудила десятки таких существ, создав хаос. Я думаю, это та же буря, в которую попали и мы. Здесь – только один. И есть я.
Он сделал небольшую паузу и продолжил.
– Мне жаль, Глеб. Я медик, и не наивен. Я не знаю, как это «вылечить». Но я могу изучить. Контролировать. Сейчас он слушает меня. Это уже больше, чем кто-либо с платформы смог добиться. Протокол «Айсберг» – это карантин, а не лечение. Ты изолируешь не угрозу. Ты изолируешь единственного специалиста, который может с ней работать. Уничтожишь меня? Или запрёшь навсегда? И один полетишь в центр пси-бури?
Юлиан посмотрел прямо на Глеба и твёрдо сказал:
– Ты хочешь понять угрозу, Глеб? Вот она. Живая. Разумная. И я – интерфейс. Уничтожить меня – значит отказаться от понимания. Это не выполнение долга. Это капитуляция.
– Удобно. Это оно заставляет тебя так говорить?
В голосе Юлиана впервые послышалось лёгкое раздражение:
– Нет. Это я, наконец, перестал прятаться за виной и начал думать.
Глеб боролся с собой. Жёсткость требовала изоляции. Но применять протокол изоляции к разумному, управляемому активу – это не следование инструкции, а профессиональная некомпетентность. Довериться Юлиану – риск. Не довериться – конец. Он ошибётся – умрёт один. Не рискнёт – потеряет последнего, кто рядом с ним.
На их первой совместной вахте. Всего несколько лет назад. Юлиан, ещё уверенный в себе, смотрел на него через стол в кают-компании и говорил, указывая на его вечно сжатые кулаки: «Твои протоколы спасают корабль, Глеб. Но кто спасёт тебя от них?». Тогда Глеб лишь отмахнулся, счёл это эмоциональной слабостью. Теперь же он пытается спасти корабль протоколом «Айсберг». Но что он спасёт, кроме пустой оболочки корабля? Он потеряет единственного человека, который видел за оператором не функцию, а переменную. Который задавал этот неэффективный, нелогичный вопрос. И теперь, когда протоколы умерли, этот вопрос – единственное, что осталось.
Он принял решение:
– Хорошо. Допустим, твоя гипотеза имеет право на существование. Вот мои условия.
Первое: «Вертекс» переходит в режим наблюдения за твоей физиологической активностью. Любые отклонения – мышечные спазмы, неконтролируемые движения, агрессия или попытки повредить корабельное имущество – будут считаться угрозой и активируют «Серую зону».
Второе: ты не приближаешься к системам управления кораблём и шлюзам. Твой уровень доступа понижен до «Гамма-минус».
Третье: мы проводим сканирование в стационарном биометрическом сканере под моим наблюдением. Без этого никакого движения к станции.
Юлиан, быстро взвесив условия, ответил:
– Согласен на первое и второе. По поводу сканирования… мне нужно обсудить это с ним. Он… очень чувствителен к вторжению в наше общее пространство.
Слова «наше общее пространство» повисли в воздухе.
Глеб подумал, что это похоже не на подчинение, а на партнёрство. Он почти шёпотом спросил:
– Наш первый совместный полёт. На «Стрекозе». Что ты сказал мне, когда у меня отказал стабилизатор, а мы всё еще были живы?
Глеб сглотнул. Он задавал вопрос, на который у него не было готового алгоритма. Это был не протокол. Это был отказ от протокола. И он знал: если ответ будет неверным, винить будет некого.
Юлиан коротко усмехнулся – устало, но узнаваемо:
– Я сказал: «Это был головокружительный полёт».
Глеб отвёл взгляд в сторону, чтобы не смотреть на Юлиана, и сказал:
– У тебя есть двенадцать часов. После этого мы летим на станцию. С тобой или без тебя. И, Юлиан… – его голос впервые сорвался, выдавая напряжение. – Если это окажется иллюзией, знай: мне будет не всё равно.
Юлиан ответил тихо, но чётко, без тени иронии, глядя прямо в камеру:
– Я знаю. Именно поэтому мы полетим на станцию вместе. Я контролирую ситуацию, Глеб. Поверь мне – хотя бы сейчас.
Глеб замер. У этого решения была обратная сторона. В голове билась единственная мысль: «Если я ошибаюсь, мы оба погибнем». И тогда – никаких полумер. Он представил активацию «Серой зоны»: мгновенная блокировка шлюзов, холодный газ, заполняющий каюту, последние скачки биопоказателей – и тишина. Всё чётко, по инструкции.
В памяти всплыл другой «инцидент». За месяц до вылета «Вектора». Юлиан, анализируя исторические данные о психологическом состоянии экипажей в долгих полётах загрузил в систему «Вертекса» архив старых звёздных карт. Устаревшие координаты навигационных маяков, помеченные в архиве как актуальные, были приняты «Вертексом» за обновление. Автопилот скорректировал расчётный курс «Вектора» на три градуса. Расхождение обнаружил Глеб при плановой проверке. Эта ошибка добавляла лишние сутки полёта.
Глеб потратил три часа, чтобы докопаться до источника некорректных данных. Когда он вошёл в лабораторию, Юлиан уже всё понял по логам. «Моя ошибка. Полная. Я думал об абстракциях, а для системы любая цифра – команда. Уничтожь архив».
Глеб отчитал его за халатность, которая подрывает основу миссии – точность. Юлиан слушал, кивал, и в его глазах было шокирующее осознание: его мир теорий имел реальный вес в мире Глеба. А на следующее утро Глеб нашёл на своём терминале не только безупречный отчёт об инциденте, но и детальный, составленный Юлианом, «Протокол проверки сторонних данных для медицинского/исследовательского состава». В нём простым языком, с примерами и чек-листами, были разложены шаги, которые необходимо было пройти перед любой загрузкой. Он составил инструкцию по безопасности для самого себя, признав тем самым свою слепоту и систематизировав её устранение. Просто работа по исправлению своей ошибки и молчаливое понимание: «Твоя система важна. И твой гнев был оправдан».
Этого человека – того, кто, совершив ошибку, первым думал не о себе, а о целостности системы и тут же начинал её чинить – он только что приговорил к изоляции как «неисправимый сбой». Данные кричали: опасность «Омега». Но вся их совместная история, все эти мелкие, бытовые катастрофы, которые Юлиан всегда признавал и исправлял, кричали громче: он не угроза. Он – единственный, кто, столкнувшись с чудовищным, попытается не уничтожить его, а понять и встроить в систему. Даже ценой себя.
А потом был ремонт «Стрекозы» и слова: «Ты всегда такой серьёзный, Глеб. Расслабься – мы ещё живы!». Тогда они выжили, потому что действовали вместе.
Проверка «Стрекозой» не устранила угрозу – она доказала, что в системе всё ещё присутствует переменная «Юлиан Синчин». С этой переменной можно работать. Без неё – нельзя.
Глеб отключил передачу звука. В рубке воцарилась тишина, нарушаемая лишь монотонным бормотанием «Вертекса», принимающего команды. Глеб не смотрел на экраны, отслеживающие показатели Юлиана. Вместо этого его взгляд упал на индикатор давления в коридоре. Мир корабля был в полном порядке.
Он устало отдал команду:
– «Вертекс», отмена протокола «Айсберг». Для протокола «Серая зона» установи режим активации: «Только после подтверждения». Предупреждения о нарушениях базового профиля направляй мне напрямую, без общекорабельного оповещения.
Система отозвалась тихим гудением – протокол деактивирован. На экране мигнула строка:
[«АЙСБЕРГ»: ОТМЕНЁН. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПЕРЕЛОЖЕНА НА ОПЕРАТОРА «СКБ‑ПЕРСОНАЛ‑01»].
Глеб сжал кулаки. Это означало: больше нет гарантий безопасности корабля; любое отклонение в поведении Юлиана теперь будет его личной ошибкой.