Лин Няннян – Спасение души несчастного. Том 1 (страница 59)

Свет погас и, вернувшись через мгновение, озарил двух господ, стоящих друг напротив друга. Судя по всему, рослый юноша, за спиной которого не было никого, и был тем самым оскорбленным всеми мальчиком. И так как он был один, можно было лишь предположить – его матери не стало. А вот мужчина напротив него уже облачился в золотые одежды небожителя, того самого, который первым сошел в мир смертных. Он протянул одинокому юноше руку, но тот на нее даже не взглянул. Не принимая отказа, небожитель выдал легкий поклон и указал на Небеса.

После небольшого разъяснения рядом сидящего У Чан узнал, кто эти господа и что именно сейчас происходит. Разобиженный на Небеса юноша был не кем иным, как сыном небожителя. Любовь первого спустившегося в мир людей бога и смертной девушки породили новую жизнь. Юноша отказался от помощи стоявшего напротив него бессмертного из-за обиды – тот бросил их с матерью. Но отец не мог поступить иначе, поскольку боги не могут взять с собой в небесную столицу кого захотят, кем бы этот смертный им ни приходился. Поэтому небожитель предложил своему сыну пройти обряд вознесения и примкнуть к его храму, чтобы избавиться от страданий жизни под Небесами. Но юноша с дарованной ему божественной силой не желал воссоединения с семьей, а даже наоборот – жаждал уничтожить все, что объединяло его с богами. Он загорелся безудержным желанием открыть глаза людям на их же покровителей. В тот день в мире демонов и появился владыка, пропитанный ненавистью к богам. Сторонники отступника титуловали его и стали называть демоном Душ. Столетие сменялось столетием, теперь каждый нечестивец знал своего владыку. Все, что мог сделать опечаленный отец, – это смотреть, как люди адресуют все больше молитв его сыну – демону Душ. Но в итоге печаль и ненависть самого могущественного демона съела его, и он умер, оставив после себя одно лишь черное сердце. Даже лежа на смертном одре, он продолжал убеждать самого себя в ненависти к Небесам. Когда его тело превратилось в прах, из его сердца пророс таинственный цветок, тянущийся черными лепестками к небу.

Девушки за столом южных и восточных господ, увидев на сцене одинокий чернолистник, сделанный из бумаги, кинулись плакать, а после к ним присоединились все барышни зала. Только мужскую половину присутствующих, которая была увлечена исключительно закусками, и Ба Вэньлинь, надменно потягивающую чай, не растрогало представление. Однако южанка, в отличие от пирствующих мужчин, следила за всем внимательно. Единственной эмоцией, которую выражало ее лицо, была надменность.

Выступающие решили сбросить напряжение и вставить перед историей о правлении непревзойденного Агатового императора небольшую сценку. Она рассказывала о жадном купце, что пытался найти себе неповторимую красавицу, чтоб взять ее в жены. И был он настолько скуп, что не хотел и медной монеты потратить ради улыбки повстречавшейся барышни. Перебирая, купец в результате остался один. Он стоял в центре, а девицы в танце бегали вокруг него и хихикали. Они настолько закружились в плясе, что у У Чана все поплыло в глазах. Допив остатки остывшего чая, он почувствовал облегчение.

Мэн Чао рассмеялся:

– Не, ну ты глянь! Вот балбес – не знает, кого выбрать. Да там любая девушка ему в подметки не годится! – и после обратил внимание на поникшего приятеля: – Ты чего? Чая перепил?

– Чая? – У Чан усмехнулся, когда это услышал.

– Да. Ты вроде не выглядишь хилым, так что можешь спокойно пить. Чего раскис?

– Не знаю, все стало каким-то резким и ярким… Разве чай на такое способен?

– Ну, такого эффекта от нашего традиционного дурман-чая я еще не чувствовал, для нас он как расслабляющий напиток. Я бы даже сказал: он должен восстанавливать гармонию тела и духа, но никак не наоборот. Вон, глянь на Луань Ай, к ее столу уже второй чайничек принесли.

У Чан никак не ответил и уж тем более не мог понять, что происходит. Он продолжил смотреть представление. Девушки в этот раз вышли без масок, но они так быстро меняли позы, что их движения и лица расплывались в глазах наследника. Вскоре и энергичная музыка пипы стала резкой и неприятной, настолько, что все звуки смешались в единый неистовый гул. Мэн Чао, аплодируя красавицам, болтал без умолку, но все его слова доносились до У Чана бульканьем, поэтому одурманенный попытался сосредоточиться на сцене, стараясь не отвлекаться на тошнотворные ощущения.

Девушки махнули длинными рукавами, и за их спинами появился мужчина. Непохоже, что он был актером. Все танцевали, а он вальяжно развалился на полу, положив голову на одну руку. Своими черными, как вороново крыло, одеяниями он совсем не подходил к яркому представлению. В руке, упирающейся в колено, он держал половинку фарфоровой маски лисы, которая скрывала лишь верхнюю часть его лица. Странно, но для У Чана он был единственной четкой фигурой на сцене.

Предельно сосредоточившись на нем, У Чан поинтересовался:

– Мэн Чао, а кто тот господин?

– В центре? Купец.

– Нет, другой. Тот, что сидит на полу позади танцующих.

Мэн Чао слегка привстал:

– Ну ты и шутник, такого там нет! Зачем дурачишь меня?

У Чан отмахнулся и, облокотившись на стол, собрался с силами. Он поморгал, но мужчина из его поля зрения так и не пропал, даже стал более четким, словно наваждение какое-то. Распущенные черные волосы чуть ниже плеча, украшенное мелкими узорами одеяние, кожаные сапоги, которыми он притопывал в такт мелодии, и не сходящая с лица ухмылка – все это У Чан видел так, если бы в действительности стоял перед лежавшим на сцене человеком. В его белой маске были прорези для глаз, но свет так неудачно падал, что было неясно, на что именно смотрит этот господин.

У Чана словно чем-то тяжелым огрели, он начал ощущать жутчайшую боль, будто бы кто-то продел через его голову нить. Наследник уже было хотел сдаться и оторваться от рассматривания восседающего на полу, как мужчина вдруг повернул голову к нему и медленно опустил маску. Внутри У Чана все сжалось от желания разглядеть неизвестного как можно лучше. Однако рассмотреть его лицо все-таки не вышло: девушка на сцене проскользнула между ними, и, когда ткань ее одеяний пролетела перед взором юноши, мужчина исчез.

У Чан подскочил, не веря своим глазам, и тут же зашатался, как изрядно выпивший.

– Ой-ой, ты куда? Вот, садись обратно, – запереживал Мэн Чао. – Что с тобой сегодня? Погоди-ка… – он поднял пиалу У Чана, принюхался и сказал: – Это и правда чай, алкоголем и не пахнет. Давай, может, я тебя отведу в твои покои?

Но У Чан похлопал его по плечу, усадив на место, и успокоил:

– Все нормально, не переживай. Я помню дорогу.

Он тихо удалился из зала, и Мэн Чао увидел, как Луань Ай машет ему. Она приложила руку ко рту и что-то произнесла. Из-за расстояния между их столами и шума ее слова никогда бы не долетели до него, но он разобрал ее вопрос по губам: «Что это с У Тяньбао?» – и в ответ лишь пожал плечами.

Глава 23

Перо феникса и блюдо его величества

Остаток ночи У Чан провел в агонии. Наверное, впервые он осознал, каково живется его наставнику с плохим сном. Го Бохай не жаловался воспитаннику на недостаток сна, но по его ночному ворочанию можно было только предположить, что за ужасы творятся в его сновидениях. Бывали дни, когда У Чан, наказанный, засиживался в его покоях допоздна и, переписывая книги, становился свидетелем того, как спит учитель. Во сне Го Бохай и ворочался, и бубнил, и даже протяжно стонал, словно от нестерпимой раны, одним словом – все, только не спокойно почивал. И выглядело это всегда печально.

Этой ночью У Чану казалось, что он вот-вот уснет, уже начинает видеть сон, но какой-то шорох или скрип будто резким ударом в гонг каждый раз пробуждали его, заставляя все внутри сжиматься. Спустя пару часов ворочания, как заведенная юла, он немного свыкся с необъяснимым чувством тревоги, постоянно застающим его врасплох, и, уже путая, где сон, а где явь, наконец опустил веки и уснул.

Было душно, одеяло, обвившее все его тело, во сне представлялось ему толстым хвостом змеи из ущелья Шуйлун, а шорохи в комнате – перешептываниями избранных господ. Эти ощущения с каждой минутой усугублялись и становились настырнее. И постепенно к ним присоединилось шарканье, будто кто-то в нетерпении ходит туда-сюда по комнате, не отрывая ног от пола.

Духота стала невыносимой, сравнимой с жаром солнца, от которого никуда не скрыться. Это чем-то напоминало тренировочную площадку на горе Хэншань, когда летнее пекло было настолько нещадным, что, казалось, можно было услышать, как влага покидает землю. Под влиянием невольно появившихся воспоминаний У Чан провалился в сон о былых днях. Но только оказавшись там, на высушенной и истоптанной земле, он пал наземь и ощутил, как что-то похожее на невидимый валун придавило его. Глотая воздух, У Чан попытался спихнуть с себя невидимый груз, но тело отказывалось ему подчиняться: он был не в силах даже завести перед собой руку, не то что столкнуть это нечто. В попытках спастись он начал оглядываться по сторонам. У Чан повернул голову налево, и прямо на его глазах появился силуэт мужчины. Это был учитель! Го Бохай сидел на земле в той же бирманской позе, как обычно, удерживая на коленях белоснежный меч. Облокотившись на него, он размеренно читал какую-то книгу. Однако было в нем кое-что незнакомое: легкий ветерок играл с его волосами цвета спелого каштана, которые были на порядок длиннее обычного.