Лин Няннян – Спасение души несчастного. Том 1 (страница 41)
– Нет, я не так давно изучал страницы, но его вижу впервые…
– Зовут этого повелителя белых туч, что плачут над Поднебесной, Го Бай.
У Чан перевел взгляд от алтаря на панно и, словно вновь впервые видя изображение бога, принялся его рассматривать: восточной внешности мужчина, с тонкими чертами лица и прикрытыми длинными ресницами глазами будто парил над землей, касаясь ее лишь кончиком носка сапога. Его длинные темные волосы, нарисованные черной тушью, как и штрихи ясного лица, казались живыми: каждая прядь витала в воздухе и обрамляла лик бессмертного тонкой волной. Лицо божества по задумке художника ничего не должно было выражать, быть ровным, как гладь озерца, без доли эмоций, но внутренний уголок брови, видимо, от дрогнувшей руки мастера, был слегка приподнят вверх, и это придавало Го Баю мученический вид. Несмотря на то что небожителей обычно изображали безэмоциональными, бог непогод, или бог дождей и гроз, будто всем сердцем переживал за судьбу каждого смертного. Его белые одеяния парили вокруг него, как облачко, кружащее рядом с его телом. На поясе среди развевающихся тканей просматривалось оружие, а вот что находилось в ладони небожителя, неизвестно, так как рисунок был достаточно старым. Поэтому можно было лишь предположить, что это цветущая веточка фотинии, которая издревле считалась символом священного, чистого и нетронутого. Ныне богов изображают величественно, со сложенными в специальных жестах пальцами, и поэтому на фоне забытой традиции вручения смертным растения, произрастающего в пагодах, изображенный мужчина с расцветающей веточкой в руках казался особенным, исключительным. Как одна из древних статуй во дворе храма Вечной памяти – такой же забытый и загадочный.
Это сравнение заставило сердце У Чана сжаться. Юноша жалел этого бога и скорбел вместе с ним, на его лице даже отразились переживания Го Бая за смертных: бессознательно он приподнял внутренний уголок брови и сложил губы в полуулыбке, которая выражала то ли спокойствие и умиротворение, то ли горечь и боль, – точь-в-точь как бог непогод на портрете.
У Чан почтительно поклонился, открыл глаза и, немного собравшись с мыслями, поинтересовался:
– Раз южане решили скрыть этого бога ото всех, почему его изображение все еще висит здесь, в храме?
– А вот тут, как я уже тебе рассказывал, корни ведут прямиком к нашей вере: на Востоке никогда не забывают богов. Ни одного. Даже если история небожителя, его имя и наследие затеряются, при виде любого изваяния или изображения мы поклонимся ему, несмотря на мнение других, – Мэн Чао хлопнул по плечу стоявшего перед ним и воскликнул в свойственной ему манере:
– Посмотри! Разве хотя бы один из этих богов достоин того, чтобы его забыли? Разве не ради людей они отказались от своей земной жизни и поднялись в небесный чертог? Так почему смертные вдруг решили, что могут взять в свои беспомощные руки власть над своими же покровителями? Восток такое не одобряет. Мы спасли этих богов, даруя им свою веру и продлевая этим их бессмертное могущество… – Мэн Чао вновь заглянул в лицо У Чана и увидел на нем тень недовольства. Видимо, подумал он, от хлопка по плечу. – А теперь, когда ты увидел Го Бая, скажи… Если бы Лян Фа предложил тебе стать его преемником, ты бы все еще согласился? – У Чан уже намеревался ответить на довольно сложный для него вопрос, как Мэн Чао погрозил ему указательным пальцем и добавил: – А-па-па! Зная при этом, что служение под крылом повелителя белых туч будет нелегким из-за его славы! Он же чуть не потопил всю Поднебесную!
Бровь на лице У Чана поднялась:
– Из твоих уст это звучит так, словно я боюсь трудностей!
– Нет-нет, что ты, но… этот юный господин, который сейчас стоит передо мной, явно пытается скрыть от меня свою нелюбовь к лишним обязанностям. И это я заметил сразу, как только мы впервые увиделись!
«Такое невозможно определить при первой встрече!» – плюнул про себя У Чан и своим молчанием лишь согласился с замечанием.
Мэн Чао улыбнулся во весь рот, наслаждаясь своей проницательностью:
– Ну так и?
– Не знаю! Как я могу дать ответ, стоя рядом со старым изображением божества!
– Ха, значит, если бы описанная мною ситуация произошла при жизни, ты бы задумался? Ты ведь явно уже не так решителен, как минуту назад!
– Не знаю! – вновь воскликнул У Чан и, поймав себя на мысли, что он начинает по-настоящему раздражаться, вышел обратно в коридор.
Направившись за ним, разрывающийся от смеха Мэн Чао остановился, как и его напарник, перед котом, что, видно, все это время ожидал их.
– Снова этот кот? Если не сойдешь с пути, то я сам лично спущу тебя со скалы, сняв три шкуры! – серьезно заявил Мэн Чао, и животное словно его поняло.
Кот направился вон, но перед тем, как покинуть двух юношей, фыркнул и, надменно задрав голову, скрылся во дворе храма.
Абсолютная тишина глубокой ночью этого же дня была нарушена скрипом половиц храма Вечной памяти. Раздался звук открывающейся двери комнаты объятых сном юношей. Широкие доски кряхтели под тяжестью маленьких ножек, и, не останавливаясь, тихо, словно ветерок, тень прошла к дальней стене.
В этом большом помещении, явно не предназначенном для сна, монахи разместили прибывших господ, точнее лишь пятерых юношей: Бань Лоу, Цюань Миншэна, Ба Циншана, Мэн Чао и У Тяньбао. Перед тем как выказать поклон и пожелать добрых снов, каждому из господ служители храма вручили по бамбуковой циновке и по одному тонкому одеялу. И как бы некоторые из избранных ни хотели возмутиться, узнав о такой «приятной» новости, они промолчали. Под пристальными взглядами летописцев будущим богам пришлось принять этот добрый жест и смиренно улечься на бамбуковый мат. Это было словно испытанием, проверкой избалованных господских тел. И У Чан ощутил всю боль подобного сна, как только улегся, по сути, на голый пол. Прикрываясь тонким одеялом, не спасающим от холода ночи, он долго ворочался, перед тем как провалиться в мир грез.
Силуэт прошел мимо каждого сопящего господина, заглянул каждому в лицо и, лишь дойдя до двух юношей, спящих у дальней стены, остановился. Из тени медленно протянулась рука и, легонько коснувшись одного из спящих, начала толкать его. На удачу или на несчастье скрывающегося во тьме, первым, кого коснулся силуэт, оказался У Чан. Наследник клана У, славящийся своим крепким, почти непробиваемым сном, никак не отреагировал, а вот человек, лежащий рядом, сразу заметил крадущуюся опасность. Мэн Чао дождался удобного момента, а когда увидел тонкую кисть, резко схватил ее, вскочив на колени. За грубым натиском юноши, потянувшего на себя негодяя, раздался писк:
– Ай!
Мэн Чао склонился над спящим приятелем, подобравшись поближе к тени, и шепотом поинтересовался:
– Молодая госпожа Луань?
Силуэт кивнул, и Мэн Чао, поморгав и свыкнувшись с темнотой, наконец разглядел виновницу его пробуждения. Опасение мигом пропало, он отпустил запястье девушки и прошептал:
– Что же вы здесь делаете?
– Хотела вас попросить…
– О чем? Давайте отложим это до утра?
Наследница помотала головой и, шурша одеяниями, придвинулась ближе.
– В женских покоях завелся кот…
Мэн Чао замедлил с вопросом «И что?», застыв прямо перед слабым очертанием лика девушки.
Она продолжила:
– Он не дает мне спокойно спать, бегает под крышей из стороны в сторону по балкам, свалился на меня…
– Но сейчас же он убежал?
– Нет… И стало только хуже… – Луань Ай замерла, почувствовав, как между ними заворочалось укрытое с головой тело. – Кот забрался обратно под крышу и носится сейчас там, словно его сами демоны хотят поймать.
– Но как я могу вам помочь? В ваших покоях спят девушки, зайдя туда, я их оскорблю…
У Чан вновь заворочался. И, выждав момент, когда он вернется ко сну, Луань Ай прошептала:
– Не знаю, но мне боязно, и за кота тоже, господин Мэн Чао…
Он промолчал.
– Вы же сами говорили, что будете мне помогать… – продолжила она.
– Знаю, но…
С каждым словом ее голос звучал звонче, как скрипучая песня надоедливой цикады, которая созывает собратьев.
– Молю… Я не смогу спать в страхе… А вдруг…
Она бы продолжила уговаривать Мэн Чао всю ночь, но вдруг прямо перед их головами У Чан словно восстал из мертвых. Он резко сел на своей циновке с полузакрытыми глазами, не взглянув на скрипучую причину своего пробуждения, подскочил на ноги и направился в сторону выхода.
Луань Ай и Мэн Чао переглянулись и, проводя его покидающий комнату силуэт взглядами, принялись слушать. Из небольшого коридора напротив покоев мужей раздался скрип двери, а за ним – удаляющиеся тяжелые шаги. Вдруг шаги остановились. Глухой удар. Еще один удар, но уже потише, словно что-то свалилось с потолка, и резкий крик женских голосов. Луань Ай и Мэн Чао узнали знакомый командный тон Ба Вэньлинь:
– Что тут происходит?!
Далее подключились и остальные:
– Кто такой?!
– Пошел вон!
– Негодяй, извращенец!
По всей видимости, гул возмущений был обрушен на У Чана, нарушившего их покой. Но его голоса среди создавшейся шумихи из женских визгов и падающих на пол вещей не было слышно. Под громогласное возмущение У Чан вышел из покоев и откинул в сторону мягкий мешок, который, только приземлившись, тут же вскочил и скрылся в неизвестность.
В наследника Севера летели книги, расчески, обувь и, естественно, нелестные слова. Но его реакции не последовало. Вместо этого он возвратился в свои покои, не обращая внимания на вскочивших от переполоха мужей. Дойдя до циновки и ничего не разъяснив, он рухнул на жесткий мат, впечатавшись лицом в пол, и вновь засопел.