Лилия Подгайская – Лучший исторический детектив [сборник] (страница 61)

Утро началось с заседания суда. Оно ожидалось коротким. Оставалось признать вину обвиняемой и вынести приговор. Граф был готов принять самоё суровое решение, ведь на счету этой женщины было пять смертей, в том числе жизнь графа, каким бы жестоким человеком он ни был, и его дочери, графини. А ещё покушение на жизнь наследницы, которое Берта не смогла отклонить. Этого за глаза достаточно для вынесения смертного приговора.

Но, как показали дальнейшие события, это было ещё далеко не всё.

Когда граф объявил заседание суда открытым, брат Бенед испросил позволения задать обвиняемой ещё несколько вопросов. Берта стрельнула в его сторону острым взглядом и напряглась. Что ещё вынюхал этот недомерок в рясе?

— Расскажи нам, Берта, за что ты убила святого отца, я имею в виду отца Сикста?

Зал замер в очередном потрясении, а обвиняемая взвилась, как пламя костра под порывом ветра.

— Не смей называть его святым отцом, нюхач. Это было чудовище в сутане, исчадие ада на земле. Если бы тогда в замке священником был этот слизняк, отец Нун, возможно, ничего из того, что произошло, не случилось бы. Но мне опять не повезло.

Берта замолчала на мгновенье, потом тряхнула головой. Что ж, говорить, так всё.

— Когда я, измученная всем, что сотворил со мной граф Арнульф, пришла на исповедь к местному священнику, то получила совсем не то, чего ожидала. Он не стал утешать меня и рассказывать о царствии небесном. Нет, он зло усмехнулся и объяснил — единственное, что мне остаётся в моём отчаянном положении, это месть. «Помни, дочь моя, — говорил он, — в святом писании написано: око за око, зуб за зуб. Ты не изменишь того, что уже случилось, но зато получишь ни с чем не сравнимое удовольствие, когда нанесёшь ответный удар».

Я ушла из часовни, совершенно ошарашенная тем, что услышала. Но его слова уже впились в мою душу, и мысли стали работать в новом направлении. Я не знала, что такого могу сделать, чтобы испытать обещанное удовольствие. Но он научил меня. Он говорил, что любое зло, какое только можно измыслить, всё равно будет недостаточным для этого проклятого семейства. Его надо извести под корень. И растолковал мне, как это можно сделать, не подставляя себя под подозрение. И я стала злым демоном семейства, которое ничего не подозревало о страшных замыслах.

Первое же моё убийство — графа Арнульфа — принесло мне огромное удовольствие. Я ликовала и пела в душе. Я, ничтожная служанка, лишила жизни самого хозяина замка, человека, который имел полную, неограниченную власть в своём графстве. А я прихлопнула его, как крысу, и никто даже не догадывался об этом. Потрясающее ощущение!

Я рвалась к дальнейшим действиям, но он охладил мой пыл. Сказал, что всё надо делать осторожно и не спеша, чтобы наверняка достичь цели. Послушав его, я принялась за молодую графиню, которая была в тягости. Её супруга, нынешнего графа, обвиняли в убийстве тестя, но меня это ничуть не смутило. Я знала, что надо делать. Потихоньку, понемногу я подливала яд в питьё хозяйки. Яд, который получила у старой ведуньи на болотах. Он не грозил жизни молодой женщины, но уродовал в её чреве дитя, которое она вынашивала. Когда наследник появился на свет, стало ясно, что моя цель достигнута. Я опять торжествовала. Но он сказал мне, что это только начало игры, и уверил меня, что продолжение будет не менее интересным.

На графа, слушающего эти ядовитые излияния, было страшно смотреть. Ему хотелось сорваться с места и кинуться на эту переполненную злом женщину, грызть ей горло, рвать её голыми руками. И только взгляд брата Бенеда удерживал его на месте, взгляд, обещающий новые открытия.

— Раз за разом, — продолжала, между тем, Берта, — общаясь с этим чудовищем в рясе, я всё больше входила во вкус затеянной мной игры и всё глубже проникалась ядом, который он умело лил мне в душу. Ненависть стала сущностью моей натуры, я жила только ею и свой местью, которая была ещё впереди.

Потом я приложила руку к тому, чтобы графиня не смогла иметь больше детей. Это совсем не сложно, если правильно действовать. Повитуху, которая могла что-то заметить, я убрала с дороги. И пошли годы. Я на время затаилась, но по ночам рисовала себе сладкие картины того, что будет в будущем. Я почитала себя чуть ли не небесным ангелом-мстителем, ведь это семейство проклято, а я помогаю провидению.

Однако, чем дальше, тем больше стали раздражать меня поучения этого чудовища в сутане. Он сделал для меня всё, что мог. Больше он уже ничему не мог меня научить, и больше яда в меня влить было просто невозможно, я и так вся пропиталась им. И я задумала убрать его со своего пути. Дело ускорило то, что он стал частенько заходить в покои подрастающего графского сына. У меня были свои виды на этого мальчика, и я должна была знать, что именно льёт в душу калеки этот изувер. Пришлось убрать прислуживающую ему служанку и занять её место. Это оказалось совсем нетрудно. И я узнала, что это чудовище отравляет душу мальчика ожиданием конца света. Но я хотела совсем не этого. Пришлось приложить немало сил, чтобы разжечь в юноше естественные для его пола желания. Да, он не мог удовлетворить их, но был в состоянии их испытывать. И я показала ему, что значит женское тело и что оно может дать. Калека исходил слюной, а я давала ему свою грудь только тогда, когда он этого заслуживал, и позволяла его осмелевшим пальцам столько воли, сколько он хотел. И я превратила мальчишку в своего раба, покорного мне во всём. Ведь за повиновение мне он получал то, чего ему не давал никто другой. И я внушила ему мысль, что это родители виновны в его беде. Они лишили его возможности ходить и быть мужчиной, потому что погрязли в грехе. И он поверил этому охотно, потому что слышал уже от того чудовища о проклятии, нависшем нал замком.

Вскоре я разделалась со своим духовным совратителем. Он был, повторяю, исчадием ада. Он весь исходил злобой и ненавистью. Он хотел убивать, но сутана не позволяла ему этого. И он стал убивать моими руками. Я прикончила его с огромным удовольствием.

Женщина замолчала. Молчали и онемевшие от всего услышанного судьи. Писец замер со своим пером, и глаза у него были, как у помешанного. Граф сцепил зубы, и впился пальцами в подлокотники кресла так, что побелели суставы. На Гильдебранду лучше было не смотреть, она стала похожа на мертвеца. Глинит тёрла её омертвевшие пальцы и пыталась согреть их своим теплом.

И среди этого оцепенения опять раздался голос брата Бенеда.

— А проклятие, Берта? — спросил он.

Женщина взглянула на него устало и как-то отрешённо.

— Его не было, — тихо ответила она. — Это чудовище придумало его, чтобы постоянно поддерживать огонь под котлом, в котором кипела его ненависть.

— А почему он так ненавидел семейство графа?

— Этого я не знаю.

Всё. Говорить больше было не о чем. Пришло время действовать.

Граф поднялся со своего кресла и устрашающе спокойным голосом огласил своё решение:

— Служанка Берта признаётся судом виновной по всем статьям обвинения и приговаривается к смертной казни путём заточения в тайной комнате, где было совершено её первое убийство. Вход в это помещение я повелеваю замуровать, чтобы никто и никогда не смог найти его и открыть.

Старший из призванных на заседание судей поднялся и проговорил принятую формулу:

— Если кто-нибудь из присутствующих имеет возражения против решения суда, требую сказать об этом сейчас или молчать до конца жизни.

Ответом ему была мёртвая тишина.

Берта как-то сразу поникла. Но, проходя мимо места, где сидела Гильдебранда, на мгновенье ожила вновь, бросила на неё полный ненависти взгляд и злобно прошипела:

— Я тебя и с того света достану, девчонка.

8

В последующие несколько дней замок медленно приходил в себя после всех перенесенных потрясений. Казнь Берты состоялась. Женщина приняла её без сопротивления, она как будто лишилась сил после всего, что излилось из неё в ходе процесса. Преступница так и не раскаялась в том, что совершила, и только вяло отмахнулась от отца Нуна, принявшегося увещевать её, — «уйди, слизняк». Однако взгляд, который она бросила на графа Гунфрида, входя в свой погребальный склеп, очень не понравился брату Бенеду. В этом взгляде проскользнуло скрытое торжество. «Неужели я что-то просмотрел, — подумалось ему, — и это ещё не конец?». Но дело было закончено, и никаких оснований думать иначе у него не было.

Разъехались прибывшие на заседание суда вассалы графа. Брат Бенед тоже покидал замок Альгенгерд.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам мою глубочайшую признательность, брат Бенед, — проговорил при прощании граф. — Я готов заплатить любую сумму, только назовите её. Ведь вы совершили невозможное.

— Поверьте, Ваша Светлость, мне достаточно вашей искренней благодарности и похвалы моего епископа. Он будет доволен мной, — улыбнулся в ответ монах. — Но ваши слова я сохраню в душе, они приятны мне.

С тем брат дознаватель и отбыл, оставив обитателей замка всё ещё встрёпанными и неспокойными — такое быстро не забывается.

Граф Гунфрид, как и намеревался, сходил в покои своего несостоявшегося наследника, и они долго разговаривали там наедине.

— Я очень виноват перед тобой, сын, — признал отец, рассказав юноше, как всё было на самом деле. — Но я приложу все силы к тому, чтобы исправить то, что ещё можно изменить.