Лилия Хисамова – Плюс одна разница (страница 8)
Правда же в том, что этот парень просто развлечётся. Поиграет немного, насладится моментом и уйдёт, оставив меня одну с подушкой, мокрой от слёз.
Нет уж, спасибо.
Мы это уже проходили.
Я не готова к новым отношениям. Особенно с юнцом, который, кажется, ищет лишь мимолётного удовольствия.
Глеб задерживает взгляд на моём лице.
— Номерок не оставишь? Можем повторить.
Отрицательно мотаю головой.
— Прости.
— Слушай, — кладёт руку на мою талию. — Ты шикарная женщина. А твой бывший слепой недоумок. Он променял бриллиант на дешёвую овцу.
— Тебе совсем не обязательно мне это говорить, — грустно улыбаюсь.
— Я бы тебе ещё столько всего сказал, — целует меня в лоб, — и сделал, если бы ты позволила мне остаться.
— Тебе лучше уйти.
— Понял. Принял, — переступив порог, Глеб вдруг резко оборачивается. — Слушай, ты ведь на таблетках? У меня с собой не было защиты.
— Угу, — мой голос переходит на писк.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна. В тишине, которая вдруг становится оглушительной.
Я перестала пить противозачаточные ещё полгода назад. Но вчера ночью напрочь об этом забыла.
Глава 7.
7.
— Мам, пап, я пришла! — кричу, едва переступив порог.
Отряхиваю снег с рукавов. С капюшона срывается целая метель.
— Я на кухне! — доносится мамин голос.
Снимаю пуховик, вешаю его на крючок, который папа прибил «временно» ещё десять лет назад.
Сначала заглядываю в гостиную: там, в любимом кресле под торшером, сидит папа. Газета в руках, очки на носу, а на столике — чашка давно остывшего чая.
— Привет, пап.
Он отрывается от чтения и смотрит на меня из‑под очков.
— Я сказал ей, что мы можем заказать еду в ресторане, — вздыхает, кивая в сторону кухни, — но твоя мать упёртая. Сама нарезает все салаты. Уже третий тазик.
Улыбаюсь:
— В курсе. Поэтому и приехала помочь.
Папа хмыкает, переворачивая страницу:
— Она помешана на порядке. С четырёх утра намывает стены пылесосом. Или пылесосит стены. Я уже не различаю.
— Да уж, из года в год ничего не меняется, — наклоняюсь и целую его в щёку.
На кухне мама в фартуке с новогодними оленями мечется между плитой и столом, где уже красуется наполовину накрытое великолепие: хрустальные вазочки, серебряные ложки, салфетки с вышивкой, которую она достаёт только по особым случаям.
— Есения! — восклицает, вытирая руки о фартук. — Наконец‑то! Помоги мне с сельдью под шубой. И расскажи, где ты пропадала всю неделю! У тебя такой вид… загадочный.
— Просто работа, — отмахиваюсь, натягивая фартук. Конечно же с оленями: у мамы их целая коллекция. — Что нужно резать?
— Овощи, — командует она, протягивая тёрку. — И не вздумай сказать, что их можно купить уже натёртыми! Я знаю все уловки современной ленивой молодёжи.
Пока тру морковь, мама успевает вывалить на меня все последние сплетни: кто из соседей сменил мужа, кто завёл собаку…
— У Абрамовых внук родился. Вчера только из роддома забирали, — произносит она с ноткой тоски.
После чего сразу бросает на меня взгляд. Короткий, но такой многозначительный.
Я прекрасно понимаю, о чём она думает.
Я у родителей единственный ребёнок.
Единственная надежда на то, что однажды у них появятся внуки.
Мы с Мишей толком и не говорили о детях. Стартап, над которым он работал, поглотил его целиком. Вечерами, когда другие пары обсуждали планы на отпуск или выбирали обои для спальни, мы сидели за кухонным столом, заваленным распечатками и блокнотами.
Потёмкин с горящими глазами рассказывал о потенциальных инвесторах. А я подкидывала идеи, помогая с расчётами.
Слушаю маму, улыбаюсь, даже киваю, но мысли где‑то далеко.
Мой взгляд то и дело возвращается к сумочке на соседнем стуле. В ней лежит то, что может изменить всю мою жизнь.
— Мам, а ты помнишь, как в детстве мы вместе украшали ёлку? — вдруг спрашиваю, чтобы отвлечься.
— Конечно! — её лицо тут же светлеет. — Ты всегда настаивала, чтобы самую красивую игрушку повесили на самое видное место. С детства была перфекционисткой.
— А я помню, как ты случайно разбила папин любимый шарик, а мы сказали, что это кот, — добавляю, бросая взгляд в дверной проём, где всё ещё сидит папа с газетой.
Он поднимает голову и усмехается:
— Я бедного кота тогда отлупил тапком.
Мама закатывает глаза:
— Нашли, что вспомнить. Расскажи лучше, как у тебя дела на работе.
— Всё хуже, чем я думала, — тяжело вздыхаю.— После того, как исполнительным директором назначили Гаврилова, всё пошло наперекосяк.
Мама резко вскидывает брови, и в её глазах вспыхивает негодование:
— Да уж. Эта должность должна была достаться тебе. Ваш старик совсем умом тронулся. Компании нужны свежие молодые кадры, чтобы вдохнуть в неё жизнь. А он этому идиоту с кривыми зубами дал повышение!
Я невесело усмехаюсь.
— Этот «идиот» — муж его дочери. И он всего за неделю, сидя в директорском кресле, умудрился потерять нашего самого ключевого клиента. Ума не приложу, как компания теперь останется на плаву. Боюсь, в следующем году начнутся массовые увольнения, если они не смогут поймать такую же крупную рыбу. Либо, как вариант, придётся продать нашу компанию.
Я снова невольно бросаю взгляд на изящную сумочку, лежащую на соседнем стуле.
Ну же, Есения, сколько можно тянуть кота за хвост? Решайся уже.
— Да Бог с ними! Знаешь, иногда перемены — это начало чего‑то нового. Более прекрасного. Может, это твой шанс найти свою судьбу в другом месте? Уходи ты от них.
Эх, знала бы мама, что переживаю я далеко не из‑за работы.
— Кстати, сегодня ты отлично выглядишь! — мама окидывает меня оценивающим взглядом. — Но мне кажется, к этому платью пуш‑ап лишний.
— О чём ты? — опускаю взгляд на свою грудь.