Лилия Хисамова – Плюс одна разница (страница 33)

Но Глеб демонстрирует не по годам зрелую мудрость. Он не спешит с выводами и даёт мне шанс объяснить ситуацию, которая, признаться, и вправду выглядит двусмысленно.

— Миша не отец моего ребёнка, — решаю сразу начать с главного. — И, как выяснилось, он пока вообще никому не отец.

— Зачем он пришёл? — спрашивает Глеб, по‑прежнему обращаясь только ко мне, словно Потёмкин — пустое место.

Бывший в этот момент напоминает мне блоху, которую сбросили с одежды, поэтому он мечется, ищет, к кому бы присосаться, но нигде не находит пристанища.

— Ищет новый источник дохода и вспомнил про меня.

— Очень смешно! — вскипает Потёмкин. — Я к тебе с душой, а ты!.. Посмотри на себя! Стала дешевкой. Докатилась до…

Он не успевает закончить фразу. Глеб молниеносно хватает его за шиворот, словно непослушного щенка, и буквально выдёргивает на лестничную клетку.

— Если я ещё раз увижу тебя рядом с моей женщиной, живого места не оставлю, — произносит он ледяным тоном, в котором нет и тени шутки.

— Отпусти, придурок! — извивается Потёмкин, пытаясь вырваться. — Я ментов вызову!

Медленно следую за ними, невольно придерживая ноющую поясницу. Вмешиваться нет ни малейшего желания — я ведь предупреждала Мишу. Причем чётко и недвусмысленно.

— Вызывай, если тебя больше некому забрать! — с этими словами Глеб с громким хлопком закрывает дверь.

Затем поворачивается ко мне:

— Можешь не благодарить. Этот мусор давно пора было выбросить.

Чувствуя смертельную усталость, я холодными пальцами поправляю халат. Сейчас, наверное, самое время поговорить с Глебом, чтобы наконец выяснить отношения. Но сил не осталось совсем.

— Глеб. Поверить не могу, что ты пришёл.

— Я очень много думал. Если этот мудак, который сделал тебе ребёнка…

В этот момент я вдруг ощущаю, как мир начинает медленно кружиться перед глазами.

— Есения, ты в порядке? Ты очень бледная, — в голосе парня звучит неподдельная тревога.

Ноги подкашиваются, и я инстинктивно вытягиваю руку, упираясь в стену, чтобы не рухнуть на пол.

— Мне, наверное, нужно прилечь… — слова с трудом срываются с губ.

Не успеваю я договорить, как Глеб мгновенно оказывается рядом. Подхватывает меня, не давая упасть.

В этот же миг я чувствую резкую тянущую боль внизу живота. Уже не просто дискомфорт, а острые, колющие спазмы, от которых перехватывает дыхание.

— Глеб… Живот болит, — цепляюсь за его плечо.

— Что мне делать? — его взгляд бегает по комнате.

— Отвези меня в больницу.

Дорога до больницы превращается в безумную гонку, словно я оказалась в эпицентре этапа «Формулы‑1». Ветер свистит в приоткрытом окне, а мелькающие фонари сливаются в размытые полосы света.

Глеб ведёт машину с такой бешеной скоростью, что у меня едва хватает сил переводить дыхание.

— Ты только держись, — говорит мне, не отрывая взгляда от дороги. — Осталось немного.

— До следующего светофора?

— Нет, до больницы.

— А ты бы не мог… изредка тормозить на светофорах? — прошу я, цепляясь за дверную ручку.

— Не когда ты в таком состоянии, — отрезает он, резко вписываясь в поворот.

Боль накатывает волнами: то затихает, то вспыхивает с новой силой, заставляя сжимать зубы.

— Он что‑то тебе сделал?

— Кто? Миша? Нет. Он только принёс цветы, чтобы извиниться.

— Ты хочешь позвонить отцу ребёнка? — осторожно произносит Глеб.

Меня вдруг осеняет. Он думает, что я беременна от другого. И всё это время я была с ним, скрывая своё положение.

Ой, дурак!

Но теперь реакция Глеба в офисе обретает другой смысл. Ведь в его глазах я, должно быть, выгляжу настоящей лживой стервой.

— Глеб, ты всё же притормози.

— Зачем? — спрашивает, не сбавляя скорости.

— Мне нужно тебе кое‑что сказать.

— Больница уже за поворотом, скажешь потом.

Мы паркуемся у главного входа. Глеб мгновенно выходит из машины, обходит её и вновь берёт меня на руки.

— Я хочу, чтобы ты знала: ты очень дорога мне. Плевать, кто отец твоего ребёнка. Если ты позволишь мне быть рядом, я позабочусь о тебе. И о твоём малыше.

Закрываю глаза, чувствуя, как по щекам стекают слёзы.

Я знала! Знала, что он любит меня! И сможет оставить свои страхи позади ради нашего счастья.

Но почему эта противная боль должна была наступить сейчас?

Дальше всё сливается в один нескончаемый поток: меня осторожно укладывают на каталку. Вокруг ослепительный свет ламп, торопливые шаги, приглушённые голоса медсестёр и врачей.

Кто‑то что‑то спрашивает, я пытаюсь ответить, и боль вдруг отступает, словно волна, откатывающая от берега.

Но сознание почему-то меркнет, и я постепенно погружаюсь в тёмную пустоту. Нет! Засыпать нельзя!

Я не хочу терять связь с реальностью.

Мне ещё никогда в жизни не было так страшно.

Но усталость накрывает с головой, унося в мир снов.

Когда я просыпаюсь и медленно приоткрываю глаза, первое, что замечаю, — мягкий утренний свет, льющийся в окно.

Странно, но… меня не тошнит.

Ни капли.

Ни малейшего позыва.

На мгновение я даже не верю себе, настолько привыкла к этому постоянному спутнику последних недель.

Оглядываюсь: я в палате.

Рядом, в кресле, спит Глеб. Его голова опущена, лицо расслаблено, но даже во сне в чертах читается напряжение.

Сердце сжимается от нежности и тревоги одновременно.

Осторожно провожу рукой по животу. Да, точно, тошнота исчезла. Но вместо облегчения приходит ледяной страх, сковывающий изнутри.

Если нет тошноты… что это значит? Мысли мечутся, рисуя самые страшные картины.

— Глеб!