Лилия Фенек – Цвет его тайн (страница 9)

Он начал быстро выписывать буквы над первыми тактами. Получился бессмысленный набор согласных: *F-D-H-G-C-B*.

— Не работает, — Джулиан раздраженно выдохнул, отбрасывая карандаш. Его темно-синяя аура заискрила серебристыми шипами досады. Он был гением за роялем, его мозг работал как суперкомпьютер, когда дело касалось партитур, но криптография требовала иного подхода.

Вивьен придвинулась ближе. Их плечи почти соприкоснулись. Запах можжевельника, исходящий от Джулиана, смешался с запахом горящего дерева.

— А что, если дело не в абсолютной высоте звука, а во взаимосвязях? — задумчиво произнесла она, забирая у него карандаш. Ее пальцы случайно мазнули по его руке, и Джулиан едва заметно вздрогнул, но не отодвинулся. — Смотри. Длительности нот. Здесь есть целые, половинные, четвертные, восьмые. И они выстроены блоками.

— Морзе? — Джулиан нахмурился, вглядываясь в ритмический рисунок. — Короткие и длинные звуки? Точки и тире?

— Слишком просто для Дюбуа, — покачала головой Вивьен. Она закрыла глаза, пытаясь абстрагироваться от теории и опереться на свое синестетическое чутье. — Когда я "слушаю" эту страницу цвета распределяются неравномерно. Есть яркие вспышки, а есть серые, проходные зоны. Аккорды звучат тяжелее. Что, если одиночные ноты — это согласные, а аккорды — гласные?

Джулиан замер. Его взгляд, цепкий и острый, метнулся от лица Вивьен к странице.

— Если аккорд обозначает гласную, то его тональность может указывать на конкретную букву, — подхватил он, и в его голосе прорезался азарт. Аура вокруг него вспыхнула чистым, ясным светом утреннего неба. Это был цвет чистого вдохновения. — До-мажорный аккорд — буква А. Ре-минор — буква Е. А одиночные ноты между ними — это интервальные шаги по алфавиту!

Они переглянулись. В глазах Джулиана плясали отблески каминного пламени. Сейчас между ними не было никаких барьеров: ни статуса, ни вражды, ни страха. Они были единым механизмом, двумя половинами одного гениального разума.

Джулиан выхватил карандаш из ее рук.

— Давай проверим. Первый аккорд — фа-диез минор. Допустим, это буква "I". Дальше скачок на чистую квинту вверх. Пятая буква алфавита от "I" это "N".

Работа закипела. Джулиан высчитывал интервалы с пугающей скоростью, его губы беззвучно шевелились, проговаривая музыкальные термины. Вивьен сидела рядом, указывая на тональные сдвиги, которые ее мозг автоматически переводил в цветовую палитру, помогая ему не сбиться в сложных гармонических модуляциях.

Они провели у камина около двух часов. Огонь уже начал прогорать, подергиваясь седым пеплом. Тишину нарушал только скрип грифеля по бумаге и их негромкие голоса.

С каждой разгаданной строчкой атмосфера в комнате становилась все тяжелее. Азарт первооткрывателей таял, уступая место ледяному, ползучему ужасу. Вивьен чувствовала, как янтарный свет камина больше не согревает ее.

Джулиан дописал последнее слово на вырванном из своей тетради листе бумаги, поставил жирную точку и замер. Карандаш с тихим стуком выпал из его пальцев.

— Читай, — хрипло произнесла Вивьен, обхватывая колени руками.

Джулиан поднял листок. Его профиль на фоне угасающего огня казался болезненно заостренным. Голос парня прозвучал глухо, окрасившись в цвет старой, потрескавшейся золы:

*«Фаза резонанса успешно пройдена. Объект 41 — Амели Д. — достигла пиковой эмоциональной амплитуды. Истончение защитных барьеров завершено на 94%. Низкочастотные излучатели в Южной башне работают на частоте 18 Гц. Тревожность объекта конвертирована в акустическую энергию. Перевод в Восточное крыло назначен на 12 ноября. Забор творческого потенциала стабилен. Предыдущий объект — Селин В. — исчерпан и утилизирован. Камера под лекторием готова к новому циклу»*.

В комнате повисла оглушительная тишина.

Вивьен забыла, как дышать. Каждое слово из расшифрованного текста било по сознанию кувалдой. *Утилизирован.* Это бездушное, канцелярское слово не оставляло никаких надежд.

Она медленно повернула голову к Джулиану. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Листок бумаги в его руках слегка подрагивал. Его аура, еще недавно светившаяся ясным индиго, на глазах стремительно чернела. Она не просто меняла цвет — она схлопывалась внутрь себя, словно умирающая звезда, образуя вокруг него абсолютный, беспросветный вакуум боли.

Сент-Эстез не был просто жестокой академией. Это была ферма. Они использовали страх, амбиции и нервные срывы студентов, чтобы выкачивать из них энергию, перерабатывая живые души в какое-то чудовищное акустическое топливо. Инфразвук. 18 герц — частота, которая не воспринимается человеческим ухом, но вызывает животный страх, панические атаки и видения. Вот почему все здесь рано или поздно сходили с ума.

— Джулиан — Вивьен потянулась к нему, не зная, какие слова могут утешить человека, только что прочитавшего официальный отчет об убийстве собственной сестры.

— Не надо, — он резко поднялся на ноги, отшатнувшись от ее руки. Бумага в его кулаке смялась с сухим, безжизненным хрустом.

Он отвернулся к камину, упершись ладонями в холодную каменную кладку полки над очагом. Его плечи были неестественно напряжены, а спина казалась натянутой струной, готовой лопнуть в любую секунду.

Вивьен поднялась следом. Она подошла к нему вплотную и, вопреки его протесту, мягко положила руку ему между лопаток. Под плотной вязкой свитера она почувствовала, как его бьет крупная, неудержимая дрожь. Ледяной принц Сент-Эстез, идеальная машина для извлечения звука, сейчас рассыпался на куски от удара, к которому готовился целый год, но так и не смог подготовиться.

— Мы найдем эту камеру, — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью произнесла она, глядя на его ссутуленную спину. Ее голос окрасился в глубокий, обволакивающий бордовый цвет — цвет решимости и неразрывной клятвы. — Мы спустимся туда, найдем доказательства и уничтожим Дюбуа. Уничтожим это место. До основания.

Джулиан медленно обернулся. В его глазах больше не было слез — только сухая, выжженная дотла пустыня. Но когда он посмотрел на Вивьен, в этом мраке зажегся новый огонь. Огонь чистой, холодной ненависти и жажды возмездия.

Он накрыл ее ладонь, лежащую на его груди, своей рукой. Его пальцы были ледяными, но хватка — железной.

— Они пожалеют, что впустили нас в эти стены, Моро, — прошептал он. — Мы сыграем им такой реквием, от которого эти готические башни рухнут им на головы.

Их взгляды встретились в полумраке остывающей комнаты. Пути назад больше не существовало. Теперь это была не просто борьба за выживание или поиск пропавшей девушки. Это была война. И они собирались вести ее вместе, до последней ноты.

Глава 10.

Смятый листок с расшифрованным текстом лежал на каменном полу, словно ядовитое насекомое, которое Джулиан отшвырнул от себя. Пламя в камине уже не гудело, а лишь устало потрескивало, пожирая последние обугленные поленья. Теплый янтарный свет сменился тусклым, мерцающим багрянцем угасающих углей.

Холод заброшенной гостиной медленно, но верно отвоевывал пространство, заползая под одежду ледяными щупальцами. Но ни Вивьен, ни Джулиан не замечали этого.

После той страшной клятвы, прозвучавшей в полумраке, Джулиан медленно опустился обратно на персидский ковер. Он сидел, обхватив голову руками, и его пальцы с такой силой впились в темные волосы, словно он пытался физически удержать свой разум от распада. В восприятии Вивьен его аура больше не металась агрессивными вспышками. Она превратилась в тяжелый, неподвижный свинец — цвет абсолютной, оглушающей пустоты и вины, которая раздавливала его изнутри.

Вивьен опустилась рядом. Она не стала говорить пустых слов утешения — в стенах Сент-Эстез фразы вроде «мне так жаль» или «все будет хорошо» звучали как изощренная насмешка. Вместо этого она просто придвинулась вплотную, так, чтобы их плечи соприкоснулись, и накрыла его ледяную руку своей.

Она позволила своему собственному теплу — мягкому, каштановому цвету тихого присутствия — медленно обволакивать его свинцовое горе. Несколько долгих минут тишину нарушало только завывание альпийского ветра за окном, бьющегося о толстые стекла витражей.

— Мы были как две стороны одной медали, — его голос прозвучал так тихо, что Вивьен пришлось затаить дыхание, чтобы разобрать слова. Он не поднял головы, но его пальцы неуверенно, судорожно переплелись с ее пальцами. — Селин и я.

Джулиан сделал тяжелый, прерывистый вдох, словно воздух в комнате вдруг стал слишком густым.

— Знаешь, в детстве нас всегда заставляли играть в четыре руки. Родители были одержимы идеей вырастить гениальный дуэт. Но мы были совершенно разными. Я был математиком. Я видел партитуру как архитектурный чертеж. Идеальные пропорции, выверенные такты. А она — уголок его губ дрогнул в горькой, надломленной улыбке, и в свинцовой ауре мелькнул робкий, светлый луч воспоминания. — Она была стихией. Селин не читала ноты, она ими дышала. Если бы у нее была твоя синестезия, она бы, наверное, сошла с ума от красоты того, что создавала.

Он наконец поднял голову и посмотрел на угасающий огонь. В его глазах отражались красные блики тлеющих углей.

— Она часто ошибалась. Могла забыть пассаж, могла смазать ритм, потому что слишком увлекалась эмоцией. Родители ругали ее, а я я злился на нее за то, что она портила нашу идеальную игру. Я заставлял ее репетировать до слез. Я был высокомерным, правильным старшим братом, который считал, что контроль — это всё.