Лилит Мазикина – Цыганские сказания (страница 59)
Рассказали ему о горе. Он вошёл в дом, кнутом девушки коснулся, и у той сразу икона из рук выпала, и сама она упала и чувств лишилась. Парень водки выпил и дальше пошёл.
Объясняют, что девушку покарал за кощунство Святой Вацлав, а вступился за неё сам Святой Георгий: он любит цыган.
Глава XXII. «Ветер любит волю, всего сильнее в поле». Цыганская народная пословица
В кабинете у Батори всё совершенно так, как обычно. Даже коса Люции Шерифович разметалась по столу. Ладислав, весь в чёрном — тоже совершенно как обычно — уже сел в одно из кресел. Я занимать другое не спешу.
— Откуда я знаю, что говорю сейчас с настоящим императором?
— Лиляна, подозревать можно и сидя, слово дворянина. Только, конечно, недурно было бы сказать, что именно ты подозреваешь. Что я морок? — Ловаш выгибает бровь, не скрывая усмешки.
— Я сегодня в кабинет зашла… А там все вещи переложены. Спрашиваю секретаря, кто их переложил, он говорит: «Вы…». Я было спорить, а он опять: «Это вы переложили… Все видели вчера, как вы работаете». И действительно, смотрю — я на днях указ подписала. О занятиях рукопашным боем для «волчиц». Ёж ежович, Ловаш, я могу понять, зачем двойник императору… Но мне-то, мне-то зачем? — я, наконец, опускаюсь в кресло.
— А вы думали, что так незаменимы? — язвит Ладислав.
— Лаци, не надо, — Батори встаёт, чтобы обойти стол и остановиться возле меня. От него, как всегда, слабо пахнет духами. Кажется, он единственный изо всех известных мне вампиров использует парфюм. — Вот как раз такому императору, как Ловаш Батори, двойник, милая Лиляна, не нужен. Даже наоборот. Потому что, не дай Боже, его прилюдно убьют. Преступить клятву другие вампиры, конечно, не смогут, но определённые волнения начнутся. Ловаш Батори должен быть неуязвим каждую секунду. Даже на смотре талантов среди учащихся младших классов. Если император присутствует — то присутствует, и никак иначе. Так вот, Лилике. Такую же панику, как убийство моего двойника, несомненно, вызовут слухи о вашем исчезновении. А у вас есть такая привычка — исчезать. Вероятно, мне просто надо с этим смириться. Правда же, Лаци?
Тот нервно передёргивает плечами.
Дверь открывается, и секретарь Ловаша вкатывает столик с кофе и пирожными. Моими любимыми, со взбитыми сливками и кусочками фруктов. Батори ждёт, пока секретарь, откланявшись, не закроет за собой дверь, и сам — как всегда — наливает мне кофе и сливки.
— Конечно, я был бы очень рад, если бы вы, Лилике, давали знак, следует вас ждать или выручать. Что-нибудь вроде записки, которую вы пытались передать мужу в торговом центре. Кстати, примите моё искренне восхищение тем, как вы с Катариной провели операцию по задержанию членов ордена. Правда же, Лаци?
— Если бы не курсантка Рац, нашу Лилике растерзали бы на части. Так что я не очень восхищён, — сухо отзывается Тот.
— Неопытность, и только. Уже через двадцать-тридцать минут Лилиана взяла ситуацию под контроль. И, кстати, держала её под контролем всё время, что мы хлопали ушами. Нам пора это признать, милый Лаци. И наконец помириться. Давайте, дети, подайте друг другу руки.
— Не сейчас, — говорю я, даже не притрагиваясь к пирожному, заботливо пододвинутому ко мне императором. — Нам троим надо поговорить.
Не знаю, в какой момент я стала настолько уверенной в себе. Наверное, в тот миг, когда, вновь усевшись за бюро в усадьбе Твардовских, поняла, что хочу записать за ним, и пододвинула к себе белый лист — гладкий, безмятежный, с легчайшим восковым оттенком.
— Какие-то новые проблемы?
Батори и Тот подбираются одинаковым, едва уловимым, насквозь звериным движением.
— Не в том смысле, что вы двое держите на уме. Ловаш, сядьте, пожалуйста.
Чернила ложились на бумагу ровно — цепочка круглых, немного неуклюжих буквиц. Тайна, которую мне предстояло оставить в библиотеке. Самая главная цыганская тайна. Нечто большее, чем управление удачей.
Ловаш, садясь на своё обычное место, машинально берётся за косу на столе и передвигает её. Кажется, я знаю, что попросит сиротка Рац в качестве награды за «операцию» с орденом Сорокопутов.
— Сначала мы все скажем друг другу по одной вещи. Очень важной вещи, которую зачем-либо скрывали. Как в игре «правда или фант». Только без фантов. И вы, Ладислав, начнёте.
Да, а что? Один раз такое прокатило. Я хочу посмотреть, что будет во второй.
— Давайте вы не будете командовать, — морщится Тот. — Я-то не курсантка Рац.
— Лаци. Просто возьми и скажи. Считай, что это была моя просьба. Личная.
Ладислав некоторое время пристально рассматривает императорский стол. Снова передёргивает плечами и говорит:
— Вы же всё равно знаете. Верно, Лиляна?
— Говорите, Лаци.
Я не чувствую ни раздражения, ни упоения временной властью — ничего особенного. Хотя нет. Мне становится смешно. Право, что может быть забавнее — когда думаем мы о людях одно, а на самом деле дела обстоят по-другому?
— Говорите, — повторяю я.
«Люди спрашивают друг друга: что это за народ, цыгане? Вот есть голландцы, они делают сыр. Есть французы, они тоже делают сыр. А какой сыр делают греки! Что делают цыгане? Где их сыр?»
Слова шли легко, потому что наступило им время — идти. Они были зачаты, и выношены, и теперь я помогала им явиться на свет.
— Выживший монах сошёл с ума не сразу. Практически никогда вампир не сходит с ума сразу после убийства другого вампира. У цыгана просто помутился разум оттого, что вампирская, жреческая и цыганская магия пересеклись в одном месте. Для него, ослабленного убийством, это было слишком много.
Тот нервно закидывает ногу на ногу, чудом не сшибив столик с кофе, и нервно сцепляет пальцы рук на колене. Я подавляю усмешку. Ничего смешного, правда. Между прочим, брата Коралла жалко.
— И он рассказал… — подсказываю я.
— Да, он рассказал…
«Люди привыкли уважать воинов. Они до сих пор восхваляют викингов — вечно пьяных мужчин, наводивших ужас на их же предков. Викингов, насиловавших, пытавших, убивавших, приносящих человеческие жертвы. Люди привыкли, что мир держится на землепашцах, от землепашцев у нас сыр, и хлеб, и вино. Люди устраивают карнавалы в крестьянских костюмах и пишут пасторали.»
— Все всегда думали, что на «волков» наши чары не действуют. Никто раньше не пытался. Никогда. Нам не приходило такого в голову.
Ловаш, скучая, откидывается на спинку кресла. Он знает, что хочет сказать Лаци. Уже слышал. Разве что без вступления — оно специально для меня.
«Времена землепашцев и викингов прошли. Люди стали восхвалять изобретателей, писателей, фотографов… А думать привыкли теми же категориями: должен быть народ землепашцев, и народ воинов, а значит, и народ изобретателей, народ писателей, народ художников.
А что за народ цыгане?
Нельзя же сказать: народ корзинщиков, старьёвщиков, дальнобойщиков, сборщиков мусора, конторских работников, циркачей…
Когда хотят быть благосклонными, говорят: народ музыкантов.»
— Когда Люция Шерифович убежала от жрецов, эта ваша ведьма… в которую вселился дух цыганки… помогла снять заклятье. После чего Шерифович попросила вывести её к шоссе. Она собиралась на юг. В империю. На шоссе её подобрал дальнобойщик — из людей Cantus lanii. Он узнал Шерифович и отвёз её в местное прибежище ордена. Вероятно, сначала монахи намеревались договориться с врагом своего врага. Но им было необходимо сначала запечатать курганы. Но Люция в жрецов и чуму отказалась поверить. Она заявила, буквально… «У вас свои игры. У меня свои. Ловите Лиляну, вешайте ей на уши, чего захотите.»
Может быть, я писала вычурно. Я не писатель. Я просто пыталась быть доходчивой.
«Цыгане, это правда, музыкальны. Почти все умеют петь и танцевать. Многие играют. Те, кто ничего не умеет, всё равно страстно любят музыку. Но не может целый народ зарабатывать музыкой. Не хватит слушателей.
И люди сердятся: вас зовут народом музыкантов, зачем вы не все музыканты?
Они простят своему соседу, что он, считающийся народом землепашцев, сидит всё больше в конторе, и простят народу викингов, что он давно никого не грабит, не убивает и большинство нынешних „викингов“ не держало в руках оружия страшнее кухонного ножа.
Но цыганам простить нельзя.»
— Она совершенно зря упомянула вас. Ваше имя навело монахов на идею. Они попытались зачаровать Люцию Шерифович — все вместе, как делают только вампиры ордена Сорокопута. И у них получилось. Монахи убили сразу двух зайцев: заставили Шерифович решать более срочную, чем убийство императора, проблему и заодно опробовали свой дар на «волчице». Естественно, их интересовало, смогут ли они зачаровать вас, Лилиана. Они поняли, что смогут. Теперь у них было оружие против моего деда получше, чем цыганка-бунтарка. Впрочем, это был план Б. В план А входило ваше убийство Люцией. Он провалился.
«Люди не видят и не хотят знать, что человечество — не библиотека, с каталогом, с книгами, расставленными по теме. Человечество — это организм. Действительно, что есть цыгане в этом организме?»
Записывая, я вдруг чётко поняла, осознала всем существом, что так же некогда сидел за бюро и Марчин Казимеж Твардовски-Бялыляс. Длинные ноги он подбирал под стул. На лбу, между бровями, чернела резкая складка — от сосредоточенности. Нет, Марчин не просто собирал книги. Он записал, как минимум, однажды что-то своё. Тайну, которую мне предстоит отыскать. Если я захочу.