Лили Лэйнофф – Мушкетерка (страница 11)
Зачем он написал это письмо именно сейчас? Знал ли он, какая судьба ожидает его на той темной дороге? Опасался ли, что кто-то окажется достаточно хорош, чтобы одолеть мушкетера, или достаточно бесчестен? Что кто-то обезобразит его лицо настолько, что родные его не узнают?
— Прошу тебя, так больше продолжаться не может, — сказала мама. — Твой отец знал о моих опасениях, что, если с ним что-то случится, я не смогу всегда заботиться о тебе. Именно поэтому он нашел способ устроить твою судьбу.
Я протянула руку. Она не отшатнулась. Она позволила моим пальцам прикоснуться к ней.
— Разве ты не хочешь узнать, кто это сделал? — спросила я.
— Месть — занятие не для всех. — Ее голос был безжизненным, взгляд потухшим. — Я устала, Таня. Я боялась каждый день, боялась всего и вся. И я устала.
Она казалась такой потерянной, что мне захотелось крепче сжать мамину руку и вытащить ее из этого чужого, незнакомого места обратно в нормальный мир. Если бы только я знала маршрут, я бы нарисовала для нее карту, я сделала бы это немедленно. Я разорвала бы драгоценные книги в моей комнате на бумагу и взяла бы свои слезы вместо чернил, я позаботилась бы о ней так же, как она заботилась обо мне. Я стала бы тем, кто поддержит ее и проведет туда, куда ей нужно. Но есть с картами одна сложность — они работают только тогда, когда картограф знает координаты. Когда ему известен маршрут, которым можно выйти из тьмы.
Долг и честь. Два слова, которые значили для Papa все. Которые значили все для мушкетеров.
В Академии мадам де Тревиль не найдется места для больной девушки. Может, мой отец рассказал мадам де Тревиль о моих головокружениях, а может, и нет, но, как только она поймет всю тяжесть моего состояния, она не захочет, чтобы мое имя ассоциировалось с ее заведением.
Однако место в Академии позволит мне попасть в Париж. А Париж — это мушкетеры: единственные в мире люди, которые могут мне помочь. Если я смогу скрывать свою болезнь достаточно долго, если мне удастся утаить причину, по которой я хочу — точнее, мне нужно — находиться в Париже… тогда, быть может, мадам де Тревиль представит меня важным вельможам, и, быть может, я обрету союзников, которые сведут меня с высокопоставленными лицами Дома короля. Им нет дела до того, что моя семья небогата и не сумеет щедро заплатить им. Все, что для них важно, — узнать правду о смерти брата по оружию. Именно так поступил бы он сам.
Если я поеду в Париж, я смогу выяснить, что на самом деле случилось с папой.
Мой отец хотел, чтобы я исполнила долг чести. И я исполню. Даже если все это время — когда он учил меня фехтованию, когда говорил мне быть храброй — он на самом деле считал меня неспособной найти собственный путь, как и моя мать. Даже если мое сердце исполнено боли и ярости.
— Хорошо… я поеду.
Удивленные глаза матери наполнились слезами. Она сжала мою руку раз, другой и тем решила мою судьбу.
Выйдя из салона, я прижалась пылающим лицом к закрытой двери, вдохнула полной грудью его голос.
— Я люблю тебя, Papa, — прошептала я. — Скажи, как мне простить тебя за это. Потому что я не могу ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь. Я просто не могу.
Но голос молчал.
Глава восьмая
Удивительно, как целая жизнь может уместиться в одном дорожном сундуке.
Туда вошли все вещи, которые делали меня мной. Хотя они совсем не отражали моей сути. Для начала — книги. Запасная пара туфель, неоконченная вышивка. Укладывая в сундук красивое голубое платье с вышивкой, я представляла себе голубые глаза. Но их взгляд не был добрым, скорее гордым и надменным.
Шпага, которую я хранила у себя в комнате, ехидно глядела на меня из угла. У леди не может быть причин держать при себе оружие. Его невозможно хранить в шкафу среди изысканных атласных платьев и издевательски тугих корсетов. Кроме того, это вопрос приоритетов. Быть женщиной — значит оставаться мягкой, хрупкой и уязвимой. Защищать жену — мужская работа. А если она держит при себе оружие, значит, считает супруга неспособным выполнить свой долг.
Но у меня-то не было мужа. Пока что.
Схватив шпагу, я почувствовала, как она становится продолжением моей руки, словно кожа приросла к стали. Гарда была выполнена весьма искусно и представляла собой узор из закручивающихся в спираль листьев, таких тонких, что они напоминали кружево. Моя шпага была легче многих и прекрасно подходила к моему телосложению. Несмотря на гнев, который охватывал меня всякий раз, когда я думала об отце, передо мной все равно вставали воспоминания: как он впервые дает мне в руки деревянный тренировочный меч, как мой смех порхает под стропилами конюшни, как четырехлетняя я бегу по неровным половицам, присыпанным соломой и залитым солнечным светом. А потом — тот день, когда он впервые дал мне настоящую шпагу вместо тренировочной. Как он улыбнулся, поднес ее к свету и даже поклонился, произнеся:
— Мадемуазель, ваш клинок.
На какой-то миг папина фирменная улыбка отразилась на лезвии моей шпаги. Но сразу же исчезла. Я была одна. Я положила шпагу в сундук.
— Таня? — В дверях стояла мама. — Как ты?
На меня накатила мучительная волна изнеможения.
— Таня?
— Со мной все будет хорошо.
Она смотрела будто не на меня, а сквозь меня.
— Позволь помочь тебе.
— Кучер может…
— У меня достаточно сил, чтобы помочь тебе дотащить этот сундук. — Она схватилась обеими руками и налегла всем телом, чтобы сдвинуть сундук с места. Я поспешила на помощь. Может, поломанная дочь и сломленная мать и не составят вместе одного целого человека, но мы справились.
Она осторожно встала, распрямила спину и разогнула покрасневшие от напряжения пальцы. Когда мама выпрямлялась, ее плечи вздрогнули под платьем. Она казалась такой худенькой. Такой хрупкой.
Моя мать могла бы заставить меня остаться с ней. Могла бы порвать письмо и решить, что дочери лучше быть со своей матерью. Но отец хотел дать ей свободу, возможность жить, не переживая все время за меня. Вот что она — он — они думали обо мне.
Однако же я чувствовала, будто разрываюсь на части, и ощущала боль в месте разрыва. Если бы только я не была такой. Если бы меньше была собой.
Прошло две недели с тех пор, как не стало папы. Мама написала мадам де Тревиль в тот же день, когда получила мое согласие. Ответ пришел вчера: мне нужно было прибыть в Париж не позднее чем через две недели.
— У меня для тебя кое-что есть. — Голос матери ворвался в мои мысли. У нее на ладони лежал папин золотой перстень с печаткой. — У меня останется печать. Он хотел, чтобы этот перстень был у тебя. Он никогда не брал его с собой в поездки — слишком уж ценная вещь.
— В письме он об этом не упоминает, — удивилась я.
— Нет, но он говорил мне об этом много раз, перстень у него с тех времен, когда он был мушкетером. Это уже стало нашей с ним дежурной шуткой: он все время повторял, что перстень должен достаться тебе, я отвечала, чтобы он перестал говорить об этом… — Ее голос дрогнул. — Я подумала, может, ты захочешь повесить его на цепочку. Вряд ли ты сможешь носить его на пальце, оно тебе велико.
Чувство изумления, охватившее меня, было теплым. Я повернулась спиной, чтобы мама застегнула цепочку. Цепочка оказалась длинная, и перстень скрылся под вырезом платья.
Послышался громкий удар: это моя шпага стукнулась о борт сундука. Нанятый кучер, который загружал сундук на багажную раму, приподнял брови, а я старательно отводила глаза. «Правильно упаковать обувь — та еще задачка, не правда ли?» Когда сундук был уложен и закреплен на своем месте, я поднялась в экипаж. Мать тихо сказала что-то кучеру и сунула ему несколько лишних монет. Так странно было смотреть на нее с высоты сиденья: она всегда была выше меня.
— Таня, я… — Она запнулась, а затем вздохнула. — Поезжай с Богом. Запирай дверь на ночь. Твои дядя с тетей приедут завтра и заберут меня к себе на несколько недель, чтобы я подумала, что делать дальше. Пришли весточку, когда устроишься. И веди себя хорошо — это твой шанс найти подходящего мужа. Пожалуйста, не забывай об этом.
Я вглядывалась в мамино лицо: в ее темных глазах отражались мои, темные волосы были похожи на мои, она подалась корпусом ко мне, а плечи ее поднялись, словно гребни волн. Я не сказала маме, что эта поездка значит для меня гораздо больше, чем возможность выйти замуж. Если мне повезет, я сделаю так, что убийца моего отца больше никого не сможет убить. Мушкетеры позаботятся об этом.
— Ну что ж, — сказала она, прочистив горло. — Мне надо собираться. А тебе пора ехать, чтобы не опоздать. Мадам де Тревиль ждет тебя.
Мама вернулась в дом. Когда экипаж отъезжал, я высунула голову в окно. Она неподвижно стояла у кухонного окна. Наши взгляды встретились.
Она подняла руку в прощальном жесте. Я в ответ подняла свою.
Вот наконец и Франция во всем ее великолепии: убегающие к горизонту поля, ярмарки на окраинах деревень, церковные колокола, отбивающие ту же мелодию каждый час. Цветы, складывающиеся в удивительные композиции, люди, толпящиеся на каждом углу. Пасторальные пейзажи, сменяющиеся густонаселенными городами. Все было так ново, так ярко, так удивительно.