Лили Лэйнофф – Мушкетерка (страница 10)

— Maman? — хрипло позвала я.

Реальность снова обрушилась на меня. Вчера она сказала маршалу и месье Аллару, что заберет отца… его тело. Я не ожидала, что она оставит меня дома одну. Что не возьмет меня с собой. Что не захочет поехать вместе. В коридоре было тихо, в гостиной было тихо, в прихожей царила тишина. На подъездной дорожке было тихо. Но остатки изгороди громко заявляли о себе множеством щепок и обломков. Теперь, при свете, были видны пятна крови на деревянных кольях, на камне.

Даже в конюшне было тихо. Меня тянуло туда с такой силой, будто к ребрам привязали веревку.

Пустое стойло Бо уставилось на меня. Вместо того чтобы направиться за своей шпагой, висевшей в конце ряда, я подошла к началу, где размещались папины клинки, к шпаге с гардой из полированной бронзы. В ней отразилось мое лицо, расплывчатое и будто распавшееся на фрагменты, но тем не менее мое.

Первые мгновения были самыми трудными — шпага оказалась тяжелой. Бинты мешали мне держаться за рукоять. Я согнула колени, правильно поставила ступни. Расправила плечи. Расслабила руку. Приняла стойку, а затем сделала резкий выпад, целясь клинком в тряпичный манекен. Клинок не нашептывал мне воспоминания, но отец словно присутствовал в его движениях, снова и снова подсказывал мне, как нападать и отступать.

Ободранная ладонь правой руки молила о пощаде. Внезапно я заметила движение за окном, на золотистые доски пола упала тень.

— Таня?

Я выронила шпагу. Несколько дней назад это стоило бы мне целого вечера вышивания. Отголосок папиного смеха прокатился под крышей.

— Как ты можешь? — прошептала мама.

— Я думала, ты… ты уехала за…

Ее лицо исказилось.

— Даже не начинай, не смей. Ты не знаешь, каково это — видеть…

— Ты могла бы взять меня с собой, — сказала я.

— После вчерашнего? Ты хоть понимаешь, что могла натворить, если бы я не нашла тебя? — Ее взгляд упал на мои руки, и она судорожно вздохнула. — А теперь ты сделала все, чтобы раны снова открылись.

— Неправда! — возразила я. — Я бы почувствовала.

Ее рот сжался в узкую линию, и, хотя она молчала, я догадывалась, о чем она думает: откуда я знаю? Как я могла? Как я могла так поступить, ведь я столько раз убеждалась, что не могу контролировать собственное тело?

— Maman, — начала я, — это помогает мне. Это делает меня счастливой. Ты разве не видишь? Я могу фехтовать, даже когда у меня кружится голова: Papa научил меня. Пусть я не так хороша, как другие, но у меня есть страсть. И может быть, при должном обучении…

— Ты будешь счастлива, когда окажешься в безопасности.

— В смысле — когда выйду замуж за человека, которого ты выбрала и до которого мне нет дела? — фыркнула я.

— Ты же знаешь, твоя болезнь все усложняет.

— Но это ничего не меняет!

— Это меняет все.

— Это не меняет моих желаний!

Мама нарушила молчание раньше, чем я.

— Я хочу кое-что тебе показать, — сказала она.

Мы вошли в салон. Эта комната всегда считалась маминым местом в доме, который теперь целиком принадлежал ей одной. Она жестом попросила меня сесть по другую сторону миниатюрного столика и завозилась с ключом. Замок щелкнул — и открылся небольшой ящичек, спрятанный под выступом из красноватого дерева. Вытащив оттуда письмо, она закрыла потайное отделение.

— Прочти. Перед тем как ехать, я решила поискать в его вещах какие-то документы, какие-то свидетельства о том, кто он, чтобы я могла забрать… его. Там я нашла это письмо.

Мои руки застыли, когда я взяла листок, исписанный знакомым почерком.

Моей жене и дочери, которых я люблю всем сердцем: если вы читаете эти строки, значит, я больше не с вами. Надеюсь, необходимости в этом письме не возникнет, и, когда кто-то из нас найдет его десятилетия спустя, мы вместе посмеемся над паранойей, которая обычно приходит с возрастом. Я вовсе не боюсь грядущего: я смотрел смерти в лицо столько раз, что и не сосчитать. И каждый раз оно казалось до боли знакомым.

Я не собираюсь покидать этот мир добровольно. Но если смерть все же настигнет меня, я принял меры, чтобы ты, моя дорогая, могла жить такой жизнью, какой пожелаешь.

Дом твой, распоряжайся им по своему усмотрению. Не стоит держаться за него только из-за меня. Я знаю, что ты в глубине души всегда хотела жить поближе к брату, к племянникам и племянницам — ты никогда не хотела жить так, как я в своем эгоизме настоял. Я думал, что любовь требует жертв и это значит, что ты должна пойти на жертвы ради меня. Но теперь я знаю, что, когда любишь кого-то, нельзя просить его идти на жертвы. Мое искупление за эту ошибку заключается в том, чтобы дать тебе выбор теперь, когда тебя ничто не держит. Я могу лишь просить прощения за то, что не смог дать тебе этого при жизни…

Следующий абзац письма был закрыт еще одним сложенным листком бумаги. Я хотела было убрать его, но мать перехватила мою руку.

— Это личное.

— Я не понимаю.

— Не трогай.

У меня в носу засвербело от любопытства, но когда я разглаживала наложенный поверх письма листок уцелевшими пальцами, то ощутила едва различимые, но несомненные следы высохших слез. Я перешла к следующему абзацу.

Если Таня все еще не определилась со своим путем, я договорился о месте для нее в недавно открывшейся Академии благородных девиц мадам де Тревиль. Полагаю, репутация мадам де Тревиль благотворно скажется на репутации и престиже этой школы и не поблекнет к тому времени, когда это письмо попадет к вам в руки. Мадемуазель Мушкетерка, участие в этом приключении — моя последняя просьба к тебе, и я присовокупляю к ней всю любовь, на которую я способен. Я верю, что ты последуешь моему совету, выполнишь долг чести и не посрамишь фамилии де Батц.

Что он имеет в виду, когда пишет «еще не определилась со своим путем»? И что за разговоры о репутации? Отцу всегда было глубоко безразлично мнение людей.

Мама барабанила пальцами по столу; раньше я тоже так делала, но она объяснила мне, что это неподобающая привычка для леди. Мужчинам нужны тихие жены. Тихие жены с тихими, спокойными манерами. Даже наши недостатки, наши бессознательные привычки нам не принадлежат.

— Я не буду притворяться, будто мне известно, что побудило твоего отца написать это письмо. Я знаю лишь, что оно лежало в его кабинете, в потайном ящике письменного стола, который столяр одолжил ему после того ограбления. Ты помнишь месье Баллу, столяра из Бретани, чьего сына твой Papa обучал фехтованию несколько лет назад?

— Ты была у Papa в кабинете?

Она пригвоздила меня взглядом, от которого мне расхотелось задавать вопросы. Я стала перечитывать письмо. Дойдя до середины, я вскрикнула и подняла глаза.

— Maman. — Мне самой было неприятно оттого, как дрожал мой голос, как биение сердца отзывалось в ушах, как кружилась голова, будто я стояла на открытом пространстве без всякой опоры. — Maman, эта школа… Академия благородных девиц…

— Это школа подготовки к замужеству.

— Но этого не может быть! Papa ни за что не допустил бы, чтобы меня готовили выйти замуж за какого-то незнакомца, какого-то мужчину, который по возрасту мне в отцы годится, какого-то купца, который только и делает, что придумывает новые торговые схемы, или аристократа, что проводит все свое время на балах или сорит деньгами в кабаре!

— Это несправедливо. Есть множество вполне достойных холостяков, из которых получатся приемлемые мужья.

— Приемлемые? Приемлемые?! Мне с этим человеком придется жить всю жизнь!

Ее глаза сверкнули:

— Не будь такой наивной! Ты должна понимать все преимущества надежного брака.

— Какие преимущества могут быть в жизни с мужчиной, которого я на дух не переношу?

Она подняла письмо со стола, куда я его бросила.

— Первое впечатление иногда со временем меняется. Ты можешь счесть мужчину скучным, даже неподходящим для тебя, но он может оказаться добрым и внимательным к твоим потребностям. — Она продолжала говорить, не обращая внимания на то, как ранят меня ее слова. — Порой любовь приходит со временем, нельзя надеяться, что она будет предпосылкой к браку.

— Но ты вышла замуж по любви!

Мама опустила письма и посмотрела на меня, по-настоящему посмотрела.

— Таня, — с мольбой произнесла она, и ее слова прозвучали куда мягче, чем все, что она говорила до этого, — ты знаешь, что ты особенная.

Мне пришлось тяжело опереться, чтобы встать.

— Ни за что.

— Но этого хотел твой отец.

— Как ты можешь так думать?

— Хоть раз в жизни сделай то, о чем тебя просят! — взорвалась мать.

— Это что, наказание? Ты хочешь сказать, что ты все время была права, что я не могу о себе позаботиться? Что я должна найти кого-то и обманом заставить его взять на себя заботу обо мне? — На периферии моего поля зрения мелькали искры и серые холмы, уходящие за горизонт. — Ты врешь! Он никогда бы так со мной не поступил.

Она сунула письмо мне под нос. Знакомые завитки отцовского почерка, размашистая подпись в конце.

— Ты его подделала! — Страдальческий смешок матери был едва слышен за гулкими ударами моего сердца. — Ты понимаешь, что это значит? Он знал, что кто-то охотится на него. Это были никакие не бандиты, это не могли быть бандиты!

Я вспомнила последние минуты, проведенные с отцом, как он сказал мне, что Франция далеко не так безопасна, как он меня убеждал. Как попросил меня держать шпагу под рукой в моей спальне, пока его нет. Письмо было написано не так давно — чернила не выцвели, но дело не только в этом. Всего на прошлой неделе я слышала имя мадам де Тревиль из уст мадам Шомон в тот злополучный вечер. Эта Академия только открылась, публика лишь недавно узнала о ней. Я и не заметила, что папа придал такое значение словам мадам Шомон. Чего еще я не замечала?