Лили Кинг – Эйфория (страница 38)
А трое стариков уже шли по берегу к большой группе мужчин, собравшихся вокруг барабана. Дробь стихла, едва музыканты услышали, что сказали им покрытые траурным пеплом старики.
Я понимал, что происходит. Постепенно все осознают, что это была вовсе не охота, а кража, на которую Фен подбил Ксамбуна, и теперь Фен не желает разделить трофей с духом Ксамбуна. Без флейты дух Ксамбуна не найдет покоя и будет мстить всей деревне. Они должны были заполучить флейту, я видел это в их глазах. И, возможно, это лишь малая часть того, что им предстоит сделать, чтобы отомстить за смерть Ксамбуна.
Я протолкался к Нелл.
Она сидела, прикрыв глаза. Малун затихла и позволила Нелл гладить ее спину.
– Нам нужно идти. Нам немедленно нужно убираться отсюда, – прошептал я, касаясь губами ее волос, а щекой прижимаясь к виску. – Пойдем. Быстро.
Она ответила, не открывая глаз:
– Нет, невозможно. Не сейчас. Не так.
– Послушай, – я взял ее за руки, – нам срочно нужно грузиться в каноэ и уплывать отсюда.
Она вырвалась из моих рук.
– Никуда я не пойду. Я не брошу ее.
– Это опасно, Нелл. Для всех нас.
– Я знаю этих людей. Они не причинят нам вреда. Это не твои киона.
– Они хотят забрать флейту.
– Так отдайте им ее.
– Он никогда не отдаст им эту штуку, Нелл. Он скорее умрет.
– Мы не можем взять и сбежать. Это мой народ. – Голос дрогнул. Она поняла. Она все знала о мстительности их божеств – и лютом чувстве собственности Фена.
Маленькое лицо в песке и крови, и, казалось, никто никогда в жизни не злил ее больше, чем я и мой здравый смысл. Она еще некоторое время упиралась, но потом я все же взял ее за руку и повел в сторону дома.
Люди все тянулись и тянулись к берегу. Я видел Чанту, и Канупа, и маленького Лукво, который оплакивал своего брата. Но никто нас не остановил. Мужчины, сидевшие рядом с барабанщиками, проводили нас взглядами, но следом не пошли.
Фен сидел в кресле, прижав к себе флейту. Нелл сразу направилась в спальню. Он подскочил и бросился за ней.
– Не входи сюда.
– Нелл, мне нужно тебе кое-что сказать.
– Нет.
– Я разговаривал с Абапенамо. Они сами отдали ее мне. Эта флейта – подарок. Она по праву моя.
– Ты думаешь, мне интересно, кому она сейчас принадлежит? Из-за нее убили человека, Фен. Ксамбун
– Понимаю, Нелли. Понимаю. – Опустившись на пол, он обнял ее колени.
Меня затрясло от отвращения и ненависти.
– Вставай, Фен, – бросил я через москитную сетку. – Собирай вещи. Мы уезжаем.
Я перегнал каноэ на маленький пляж, где они меня дожидались. Мы погрузили мои чемоданы, их саквояжи и маленький сундук. Ее очки я нашел на своей циновке и передал ей потихоньку, пока Фен не видел. Она молча, никак не поблагодарив, надела их и обернулась к другому пляжу, где к этому моменту собралась уже вся деревня.
– Не привлекайте внимания, – тихо предостерег я. – Просто садитесь в лодку.
Фен и его флейта уже заняли свое место.
– Знаете, бензин-то кончился, – сообщил он, как будто в этом я был виноват. – Большую часть пути обратно мне пришлось грести.
“Отлично, – подумал я. – А я смог больше времени провести с твоей женой”.
– У меня есть запасная канистра, – сказал я. – Ты забыл ее, когда угонял мою лодку.
Я подсоединил шланг к новой канистре и включил насос. Мотор завелся с первой попытки. Несколько головок на пляже вскинулись и обернулись к нам. Только дети, игравшие у воды, расслышали звук мотора.
– Байа бан! – закричала с отмели маленькая Амини.
Нелл приподнялась и тихим, надтреснутым голосом отозвалась:
– Байа бан!
– Байа бан!
– Байа бан! – кричала Нелл.
Я хотел удержать ее, но, кажется, мужчины с барабанами не слышали ее за грохотом и общей суматохой.
Длинной певучей трелью звучало очередное длинное имя, которое Нелл адресовала в ответ каждому малышу, вспоминая имя его клана, имена предков с материнской и отцовской сторон, пока слова не иссякли и не превратились в бессвязные рыдания. Малыши зашли в озеро поглубже и весело плескали в нас водой, выкрикивая слова, которых я не мог понять, пока мы плыли мимо.
Само небо казалось таким гнетущим, таким мрачным. На миг я полностью утратил чувство направления, не понимал, куда вести каноэ, как найти путь к реке. Потом вспомнил про канал между холмами, прибавил газу, и мотор взревел во весь голос. Нос каноэ приподнялся, лодка чуть накренилась и стремительно заскользила по черной поверхности озера.
Добравшись до Сепика, мы пересели на первый же подвернувшийся катер. Это было судно с миссионерами из Глазго, намеревавшимися распространить себя и свою веру по всему региону. Увидев нас, они несколько опешили, их искренняя решимость заметно поколебалась. “Вы что, вернулись с войны, а?” – пробормотал кто-то, и едва мы взобрались на борт, как они смущенно отступили подальше.
Впрочем, мы не дали им возможности вступить в разговор, хотя один из них купил мое каноэ и мотор, предложив заведомо больше настоящей цены. Нелл уговаривала не продавать и сразу вернуться к киона. Но я был твердо намерен отправиться с ними в Сидней, и мне нужны были деньги. Пока Фен договаривался с капитаном насчет остальных вещей, которые нужно было забрать, я сказал Нелл, что готов следовать за ней до Нью-Йорка, если она позволит. Она опустила глаза, но тут вернулся Фен и плюхнулся на сиденье рядом, прежде чем она успела ответить.
В Сиднее мы поселились в “Черном опале” на Джордж-стрит. Нелл настояла на отдельной комнате. Клерк записал нас – Нелл Стоун, Эндрю Бэнксон, Шайлер Фенвик, и мне приятно было видеть их имена раздельно и видеть, как Нелл получила свои отдельные ключи, номер 319, этажом выше наших с Феном комнат.
Даже не приняв душ с дороги, мы сходили в “Банк Содружества”, а потом в контору “Уайт Стар”, где Нелл и Фен забронировали два билета до Нью-Йорка. Я надеялся, что им придется ждать свободных мест несколько недель, но из-за кризиса экономики, как сказал служащий конторы, лайнеры ходят полупустыми. И через четыре дня отплывает “Калгарик”. Бумажные деньги на стойке казались ненастоящими. Электрический вентилятор овевал ласковым ветерком, хотя день выдался довольно прохладным, и Нелл надела свитер поверх платья, сразу став похожей на юную студентку. Все было неправильно: этот вентилятор, мраморные полы, прическа клерка, его дурацкий галстук, запах начищенной кожи и мятных леденцов. Я хотел взять билет на то же судно. Хотел разорвать к чертям ее билет и увезти ее с собой к киона.
Не в силах вернуться в непроницаемые стены “Черного опала”, не в силах сидеть в ресторане, мы гуляли. Я приучал себя к шуму, обуви, автомобилям, к сотням одутловатых розовых морд, лающих на австралийском английском, который вдруг стал омерзительным на слух. Даже вывески магазинов и рекламные щиты наводили тоску. МАДАМ, ВОТ ОН, ВАШ ГАЗОВЫЙ ХОЛОДИЛЬНИК. ЛУЧШИЕ НА СВЕТЕ ВЕЩИ УПАКОВАНЫ В ЦЕЛЛОФАН. Тем не менее я заставлял себя прочесть каждое.
Такое же чувство, когда привычное кажется странным и неприятным, я, вернувшись из своей первой экспедиции, смаковал. На этот раз оно оказалось паршивым. Я никогда раньше не замечал, что такие улицы могли соорудить только аморальные трусы для таких же, как они, – для людей, которые делают деньги на каучуке или сахаре, меди или стали в дальних краях, потом возвращаются сюда, где никто не задает лишних вопросов, не подвергает сомнению их методы, их обращение с рабочими, их алчность. И нам троим, как и тем воротилам, никто не предъявит обвинений. Никто никогда не спросит, как так вышло, что из-за нас был убит человек.
Прежде чем Фен успел разобраться с номерами, я выбрал комнату 219, под комнатой Нелл. Наутро, едва услышав, как ее дверь открылась и закрылась, я торопливо оделся и поспешил в обеденный зал. Завтрак еще не сервировали, и в углу пустого зала сидела одна Нелл, держа чашку с чаем обеими руками, как кокосовую скорлупу. Я сел напротив. Мы оба не спали ночью.
– Вне комнаты ничуть не лучше, чем внутри нее, – вздохнула она.
Я так много хотел сказать. Хотел вместе с ней осознать, что произошло, как мы допустили, чтобы это случилось, почему мы позволили этому случиться. Хотел признаться, что Фен с самого начала откровенно заявлял, что охотится за этой флейтой, а я ничего не сделал, чтобы его остановить, но лишь воспользовался его отсутствием. Но я хотел сказать все это, лежа рядом с ней и обнимая ее.
– Надо было сразу броситься в погоню, как только я увидел записку.
– Ты бы все равно его не догнал. – Она водила пальцем по ободку чашки. – И в любом случае не смог бы его остановить. – На ней опять был свитер. И она до сих пор не взглянула на меня.
– Я хотел быть с тобой, вдвоем, – признался я. – Ничего в своей жизни я не хотел сильнее, – произнес я вслух и сам вздрогнул от пронзительной истины этих слов. Она не ответила, и я добавил: – Я не могу сожалеть о cлучившемся. Это было прекрасно.
– Это стоило человеческой жизни?
– Что стоило человеческой жизни? – Фен возник в дверях позади меня.
– Твоя флейта, – угрюмо бросила Нелл.
Он нахмурился, словно ему нагрубил дерзкий ребенок, и велел официанту принести стул. Он был свеж, чисто выбрит и благоухал Западом.
И мы вновь отправились бродить по городу. Заглянули в художественную галерею Нового Южного Уэльса. Посмотрели акварели Джулиана Эштона[44] и новую выставку рисунков аборигенов на древесной коре. Сели в кафе, где столики стояли на улице, как на обложке “Нью-Йоркера”. Заказали блюда, которых не пробовали уже несколько лет, – телятину, “валлийского кролика”, спагетти. Но сумели проглотить лишь по несколько кусочков.