Лили Кинг – Эйфория (страница 16)
Наши пожитки заняли три длинные лодки, которые, должно быть, царапались бортами, пробираясь по узким каналам. Люди там решили, что это набег, и мы с трудом успокоили их. Обилие современных предметов изменило отношение к нам (хотя пока никаких признаков “безумия Ваилала”[22] не наблюдается), и мне жаль, что мы не заказали побольше бумаги & сладостей, которых щедро наобещали. Но я счастлива получить наконец матрас & свой стол, мои рабочие инструменты, краски & куклы & целые коробки карандашей, чтобы никто больше не дрался за фиолетовый, & пластилин & карты.
Прошло 5 недель с тех пор, как Бэнксон привез нас сюда. Он до сих пор не навестил нас. Но он был к нам так добр, что я не могу всерьез обижаться. Фен же откровенно злится, жалуется, что Б обещал вернуться через пару недель, чтобы отправиться с ним в экспедицию, и Фен показал бы ему мумбаньо. Мы, наверное, надоели ему со своими перебранками & нытьем & с моими болячками. Но сейчас мы гораздо лучше. Он застал нас в кризисный момент, и, думаю, его присутствие, его живой интерес, участие к нам обоим помогли мне и Фену вспомнить, чем мы друг другу дороги. Эта часть экспедиции гораздо спокойнее, чем предыдущие. Думаю, мы сумеем выбраться отсюда и вернуться целыми и невредимыми, и, может, даже с ребенком. У меня задержка на четыре дня.
1/2 Сегодня я впервые поняла шутку. Я наблюдала за плетением москитной сетки во втором женском доме. Сидела рядом с женщиной по имени Тади и спросила ее, что она будет делать с раковинами, которые получит за работу, и она ответила, что на них ее муж купит себе новую жену. “Стараюсь плести побыстрей”, – сказала она. И мы все засмеялись.
Я мысленно возвращаюсь к тому разговору с Хелен на ступенях Шермерхорна[23] о том, что каждая культура имеет собственный дух, свой аромат. Ее слова, сказанные в тот вечер, всплывают у меня в голове минимум раз в день. А говорила ли я когда-нибудь кому-нибудь такое, что в течение восьми лет ежедневно будет тревожить его? Хелен только вернулась от зуньи, а я еще никогда нигде не бывала, и она пыталась объяснить мне, что ничего из того, чему нас учили, не поможет распознать или оценить этот уникальный дух, мы должны просто впитать его и отпечатать на страницах наших исследований. Она тогда казалась мне такой старой – ей было, кажется, 36, – и я думала, что пройдет лет двадцать, прежде чем я пойму, о чем она толкует, но, едва попав на Соломоновы острова, я тут же все поняла. И сейчас меня захлестнул этот новый аромат, так отличающийся от светлого, но абсолютно лишенного юмора духа анапа и резкого, с горьким привкусом, духа мумбаньо; глубокий, насыщенный, сложный вкус новой культуры отзывается во мне, хотя я делаю лишь первые глотки, и как же я объясню эти различия среднему американцу, который посмотрит на фотографии и увидит чернокожих мужчин & женщин с проткнутыми носами и тут же свалит их в кучу с табличкой “дикари”? Почему меня волнует мнение обывателей? – спросил меня Бэнксон во второй вечер. Что делать с причинно-следственной связью мысль & действие? Он воротит нос от демократии. Когда я рассказывала, что в работе над Детьми КК моим воображаемым читателем была моя бабушка, ему, кажется, было неловко. Отчего-то все время вспоминаются беседы с Б. Наверное, потому, что Фену больше не нравится говорить со мной о работе. Он предпочитает помалкивать, как будто опасается, что стоит ему высказать идею вслух, как я обязательно использую ее в своей будущей книге. Сейчас немного печально вспоминать те месяцы на корабле, когда мы возвращались домой, – как свободно мы разговаривали, без всякой самоуверенности и сдержанности. Все вновь сводится к чувству собственности. Когда я опубликовала книгу и мои слова стали товаром, между нами что-то надломилось.
И вот я бесконечно, как запись фонографа, проигрываю в голове то, что мы с Б сказали друг другу. Он увяз в мертвечине английского структурализма & измерения черепов & аналогий с колониями муравьев на фоне убогого полевого опыта извлечения нужной информации. Боюсь, все эти месяцы он беседовал с киона исключительно о погоде. Он определенно очень много знает о дождях. Которых до сих пор почти не было, так, легкая морось. Не люблю, когда дожди запаздывают. Это действует на нервы. Ома муни. Это сулит болезни. Малун сегодня меня научила. Но она говорила про причудливо искривленный батат.
4/2 Проштудировала всю почту. Восхитительные, просто упоительные письма от Мэри Г & Шарлотты. Формальные – от Эдварда, Клаудии & Питера. Боас меня насмешил, рассказав, что миссионеры толпами ринулись на Соломоновы острова обращать грешные души. Я в замешательстве наблюдаю за внешним миром. Дело ребенка Линдберга & прислуга, глотающая столовое серебро, Гувер разгоняет “Бонусную армию”[24], Ганди начинает очередную голодовку. И на этом фоне про книжку. Выйди я замуж за банкира, смогла бы я свободнее наслаждаться успехом? Смогла бы продемонстрировать ему письмо от главы Американского антропологического общества или приглашение из Беркли? Постоянное самоуничижение начинает сказываться на мне, я не могу позволить себе даже несколько минут почивать на лаврах, меня тут же обрывают и осаживают. Но вдруг он меня удивляет, выхватывая из стопки письмо от сэра Джеймса Фрэзера[25], и говорит: “Молодчина, Нелли, детка. Это мы повесим в рамке”.
53 письма от читателей. Фен цитировал некоторые, коверкая голос. “Уважаемая миссис Стоун, я нахожу решительно забавными ваши идеи «освободить» наших детей, а эти ваши красочные описания поведения, да одно только чтение их обрекает на вечные муки в геенне огненной”. Когда Фен добирается до “геенны огненной”, я уже рыдаю от смеха – на судне была такая миссис Мерн, которая всю дорогу через Индийский океан возмущалась нашим поведением, пока наконец не сошла на берег в Адене. Когда мы вспоминаем то первое плавание, у нас все хорошо. Неужели с мужчинами всегда так, именно первая вспышка страсти, первый секс связывает вас? И всегда приходится возвращаться к тем первым неделям, когда ему достаточно было пройтись по комнате, чтобы ты начала срывать с себя одежду? С Хелен все совсем иначе. Желание возникало где-то гораздо глубже – по крайней мере, у меня. Не знаю. Единственное, что знаю точно, – я могу всю ночь лежать без сна, и боль такая, будто мне вспарывают живот, боль от того, что я ее потеряла, чудовищна. И я в ярости, что меня заставили выбирать, и Фену и Хелен нужно было, чтобы я выбрала, чьей одной-единственной я стану, но я-то не хотела никого одного-единственного. Когда я впервые прочла поэму Эми Лоуэлл[26], мне понравился образ, где ее возлюбленный сначала как красное вино, а потом становится хлебом. Но у меня не так. Мои любимые остаются для меня вином, а вот я быстро становлюсь для них хлебом. Это было несправедливо – то, что тогда в Марселе мне пришлось принимать решение. Возможно, я совершила обывательский выбор, удобный для моей работы, моей репутации и, конечно, для рождения ребенка. Ребенка, которого так пока и нет. И в этом месяце тоже ложная тревога.
8/2 Мы наконец переехали в свой дом. Со всем своим барахлом & распорядком жизни & запахом свежего дерева. Я, как пожилая викторианская дама, по утрам принимаю посетителей & днем иду в женские дома заниматься собственными делами. Мысли легко и часто перескакивают от детей, которых я, как предполагается, изучаю, к женщинам, которые представляют разительный контраст апатичным анапа & сварливым, но бесправным женщинам мумбаньо. У женщин племени там есть собственные амбиции, и они сами зарабатывают деньги. Да, они одалживают средства мужьям на покупку новых жен или сыновьям, чтобы заплатить выкуп за невесту, но остаток сохраняют себе. Они занимаются торговлей, даже продают керамику, изготовленную мужчинами. И сами выбирают супругов, юноши красуются перед ними, как девицы на выданье. Все вращается вокруг решений, которые принимают женщины. Я вижу здесь поразительную смену гендерных ролей. Фен (ну кто бы удивился) не согласен.
Но сейчас, когда дом готов, он работает гораздо больше. Я предложила ему множество прекрасных тем: родственные связи, социальная структура, политика, технологии, религия. Хотя он сосредоточился преимущественно на родственных связях – как был прежде буквально помешан на религии & тотемах у мумбаньо. Думает, что построил некую модель, которой отказывается поделиться со мной. Но это дает ему цель & направление, так что я не слишком досадую.
9/2 Мы с Феном только что повздорили, чего я пыталась избежать. В скандал не переросло – он сейчас гораздо спокойнее. Действительно, всему виной были мумбаньо. Он поглощен этой чертовой теорией родства, отвергая все прочее, так что теперь у нас нет ничего о системе управления, религии, технологиях и т. д. Он решил, что здесь система кросс-гендерных связей, мужчины наследуют своим матерям, а женщины – отцам, и приходит во все большее и большее возбуждение по этому поводу, целыми днями расспрашивает информантов в мужских домах, порой не спит ночами, пытаясь обобщить материал. И вот сейчас все рассыпалось на части, он отказывается продолжать работу, якобы все равно никогда не сможет понять, что же тут за система на самом деле, и никогда больше вообще ни за что не возьмется. Я предложила заняться питанием & пищевыми продуктами (что уже сама в достаточной степени обработала) вместо политики & родственных связей, но он отказывается. Значит, придется тайком взвалить это на себя.