Лила Каттен – Не тайная дочь для чемпиона (страница 6)

– Хорошо.

Он не заставляет укладываться на кушетку для массажа, а наоборот, сам садится ко мне на маты и принимается за разогрев мышц, которые никуда не годятся.

– Думаешь, я смогу снова ходить? – срывается с моих губ вопрос.

– Травма не самая приятная, Богдан. Но все получится.

– Ненавижу эти «но».

– Иначе ты расслабишься, а я не хочу натаскивать твою чемпионскую задницу слишком долго.

– Пошел ты, – фыркаю на него, и мы оба смеемся.

Закончив пораньше, я сажусь в кресло с его помощью, потому что мышцы сейчас еще более слабые, чем обычно.

– Помочь? – спрашивает он, когда я останавливаюсь перед открытой дверью.

– Позову, когда закончу в душе.

– Я здесь.

Кивнув, я заезжаю, и он закрывает дверь. Затем, услышав тихий напев из ванной, качусь ближе и, толкнув дверь, наблюдаю, как рыжая моет прозрачные стекла душа. Ее длинные волосы собраны в высокий хвост, и локоны, скользя по ее спине, облаченной в платье горничной, падают то в одну, то в другую сторону, словно змеи ржавого цвета. Но стоит ей дойти до проклятого стула, который я использую для мытья, замирает. Замирает и все мое тело. Дыхание задерживается в легких. Но когда она касается пальцами металлических линий, сгорбившись, я не выдерживаю.

– Что, думаешь о том, каково это – быть инвалидом? – мой голос отскакивает от серых стен.

Она резко дергается от испуга. Визжит и чуть не падает на мокрой плитке. Однако удерживается, схватившись за специальный поручень, вмонтированный в стену. Выпрямившись, рыжая смотрит на меня с испугом и… болью. Опуская взгляд на ноги и обратно.

– Вычеркни проклятую жалость из своего взгляда, – почти ору я.

Зеленые глаза тут же собирают всю тьму, на которую она способна. Пухлые от природы губы распахиваются, а малочисленные веснушки на лице становятся ярче.

– Да с какой стати я должна жалеть огромного, молодого мужчину? Только потому, что ноги не ходят? – заявляет она сердито, а я немного теряюсь.

Может, мне и показалось, что она закончила, то все верно… показалось. Рыжая наполняет легкие воздухом и продолжает:

– Сломано не все тело. Руки-то целы? Голова цела. Тело двигается. Есть возможность встать и снова пойти летящей походкой. Так почему я должна вас жалеть?

От подобной речи я начинаю закипать.

– Какого… – вот только все, что мне удается вставить, это лишь одно слово. Она снова говорит, и ее голос, кажется, повышается на полтона каждую секунду.

– Да, это не то же самое. Но вы вообще в курсе, как поднимаются другие люди? Они тоже не просят жалости. Не прощают ее. Так их и не жалко. На них смотришь с восхищением и даришь поддержку. Смотришь не с жалостью, а с обидой, что это с ним произошло. Но это ведь не значит, что все кончено. А вы тут со своей жалостью. «Ой, не смотрите на меня», – кривит она и лицо, и голос, делая его писклявым. – Я убираться сюда хожу, а не сестру милосердия играю. Так что прекратите уже меня прогонять или… или кричать.

Ее зрачки начинают бегать по не очень большому пространству ванной. Видимо, она уже поняла, что говорила, как и с кем.

Моя злость улетучивается за секунду, оставляя на лице только кривую и наглую ухмылку. Назовем ее «победоносной».

– Рад, что ты все поняла после своей никчемной речи. Забирай свою тряпку и проваливай из моего дома.

Откатившись назад, я указываю рукой на проход.

Она смотрит на меня не очень решительно. И я уже думаю, что сейчас начнется парад слез, женских штучек по типу: «Я не хотела», «Простите». Но веснушке удается и тут меня удивить. Она бросает тряпку на мой стул в душевой. Выходит из нее. Затем, пройдя мимо меня, исчезает за дверью комнаты.

– Какого хрена это было? – бормочу я и, подъехав к порогу своей комнаты, захлопываю с силой дверь.

От этого хлопка у меня что-то словно взрывается в голове и остается там болевой пульсацией.

– Черт, – хватаюсь за ободки коляски и закрываюсь в ванной комнате. Не на замок, конечно. Мама позаботилась о том, чтобы у меня не было никакого уединения под благим намерением «безопасности ради».

Душ не приносит облегчения. Тело очень слабое, а после тренировок и массажа особенно. Поэтому, позвав Николая, без слов позволяю ему помочь мне лечь на постель и быстро засыпаю. В этот раз без сновидений. Из-за тех кошмаров я стараюсь спать меньше. Но проживать потерю единственного, что было в моей жизни ценного и того, что вдохновляло, двигало вперед, – пытка.

Воспоминания о первом заезде. О первой победе и мысли, которая стала стимулом для заезда длиною в годы жизни, отданные этому спорту, кружат в голове постоянно. Они как лишенное смысла доказательство, что именно я потерял в том заезде.

Буду ли я способен снова оказаться на трассе? Буду ли готов повторить гонку в Ф-1. Потому что я не хочу быть чемпионом наполовину. Спортсменом, который так и остался в шаге от кубка.

Из мыслей и поверхностного сна меня выдергивает шорох в комнате.

Шторы задвинуты, и потому в комнате достаточно темно.

– Ма? – хриплым ото сна голосом зову ее, приподнимая голову и рассматривая силуэт в углу комнаты.

– Можешь называть меня как угодно, – сексуальным и одновременно отвратным голосом шепчет Камилла.

– Господи, какого черта ты здесь делаешь?

Она резко бьет по стене ладонью, и загораются все лампы разом, отчего в глазах вспыхивает боль.

– Твою мать, Камс, – закрываю лицо ладонью.

– О, так ты меня все-таки узнал?

– Боже, – накинув на голову одеяло, удерживаю его что есть силы, услышав, что она перемещается по комнате. Зная Камиллу, уверен, она тут же сдернет одеяло с моего тела, чего я не хочу. – Ты забыла какие-то вещи и пришла за ними?

– Я пришла за тобой, дурачок.

– Я не твоя сумочка или туфли. Если это все…

– Заткнись и прекрати вести себя как обиженный мальчишка.

На это заявление у меня нет никакого заявления, кроме смеха.

– Ты смеешься надо мной?

Убрав одеяло с лица, я смотрю на то, как она с интересом разглядывает мою новую кровать и комнату. Уверен, мысль, чтобы заняться сексом на этом чудовище железном, у нее даже не появлялась. По взгляду ясно все без слов.

– Удивительно, но да. Раньше ты меня рассмешить не могла.

– Перестань, – отмахивается она и подходит ближе. Ближе, но недостаточно, чтобы хотя бы прикоснуться ко мне, словно я заразный. – Я узнала, что ты дома и приехала тебя навестить.

Она выставляет напоказ свою фигуру, подтянутую грудь и шелковистые волосы. Обдает шлейфом подаренных мной духов, но стоит от меня в километре, давая еще больше пояснений своего нахождения в моей комнате и моем доме.

– Учитывая тот факт, что ты пулей улетела из Остина, когда я еще даже не вышел из-под наркоза. Забрала вещи из дома. И вот, я уже неделю как дома. А ты решила меня навестить? Что это за слово такое в твоем лексиконе?

– Богдан, я была напугана. Это я стояла среди зрителей и смотрела на твою искореженную машину. Ты не можешь судить меня так строго. Да, я забрала вещи, но находиться здесь без тебя было просто невыносимо. Я была напугана.

– Ты это уже говорила.

– В общем, я пришла в себя.

«Она издевается надо мной?!»

– Ты ведь в курсе, что у меня есть телефон?

– И? Ты о том, что я не звонила? Но и ты не был особо разговорчив. Хоть бы раз написал. Ноги не ходят, но руки… – я смотрю на нее, фактически дыша огнем. – Прости, я…

– Ты месяц загорала на проклятых Мальдивах или Кубе, мне плевать.

– Я должна была успокоиться. Боже, я тебя чуть не потеряла.

Ее визг отдается разом ото всех стен комнаты и в моей черепной коробке.

– Ты никогда не была дурой, не начинай быть ей и сейчас.

Внезапно дверь комнаты открывается и входит Зоя Лукьяновна.

– Прости, Богдан. Я быстро.

Она проносится по комнате и резко дергает шторы, закрывая их, потому что Камилла открыла их назло, пока я прятался под одеялом.