Лика Семенова – Невеста тирана (страница 38)

Фацио потер переносицу, ощущая непреодолимое желание подняться и уйти:

— Не драматизируйте, матушка — не вы одна понесли утрату. Вы ненавидели отца, а он едва выносил вас. Поэтому единственное, о чем вы можете здесь сожалеть, так только о том, что вы еще много лет обречены носить черное по человеку, которого ненавидели. Лишь это вас уязвляет.

Мать в изнеможении откинулась на спинку кресла, зажала рот ладонью, процедила сквозь пальцы:

— Вели позвать Мерригара. Я этого не вынесу.

Фацио не шелохнулся:

— Он явится, когда разговор будет закончен.

Мать неожиданно быстро пришла в себя, выпрямилась, стиснула кота так, что тот возмущенно зашипел. Смотрела на море:

— Я уважала твоего отца. Так, как должно уважать своего супруга и сеньора. Меня не в чем упрекнуть. Тебе сложно понять, насколько это было невыносимо. Если бы ты знал, сколько раз я стояла у края этой террасы и смотрела вниз, на скалы…

Фацио стиснул зубы, роковое признание не тронуло его:

— Как быстро отец изменился?

Мать даже усмехнулась:

— Почему тебя стало это интересовать? Не думаю, что он сам ощутил в себе какую-то перемену.

— Но ее ощутили вы.

Мать повернула голову и даже разжала руки, выпуская кота:

— Неужели ты, впрямь, беспокоишься за эту девицу?

— Как быстро, матушка?

Она вновь отвернулась:

— Я не знаю, Фацио. Может, на следующее утро. Может… — Она нервно теребила пальцы. — До свадьбы я видела его лишь несколько часов. Он сказал мне не больше десятка формальных слов. На этом все кончилось. И я не понимаю, почему ты решил терзать меня этим теперь. Не вороши это, Фацио. Так будет благостнее всем нам. Не терзай его память и не ищи виновных там, где их нет. Ты ведь знаешь: о покойниках либо доброе слово, либо молчание. Позволь своему отцу спокойно лежать в могиле.

Фацио потирал подбородок, исподлобья глядя на мать. Как же она заблуждалась о спокойствии… Но он пришел не за этим.

— Матушка, вы наверняка устали с дороги, и я не хочу утомлять вас больше необходимого. Я лишь хотел сказать, что требую к Джулии должного уважения. Я не потерплю, чтобы вы выказывали к ней свое пренебрежение или задевали иным образом. Полагаю, я достаточно ясно выражаюсь? Дом достаточно просторен, чтобы две женщины смогли ужиться, не стесняя друг друга.

Мать покачала головой, ее губы скривились:

— Я не понимаю, сын. Не понимаю, зачем ты церемонишься с этой невзрачной хамоватой девицей. Зачем унижаешь меня? Мать! К чему все это, когда нам обоим заранее известно, чем все закончится. Достаточно лишь взглянуть на нее, чтобы понять исход. У этой дурнушки нет ни единого шанса. Она возненавидит тебя, подурнеет еще больше. А ты перестанешь ее замечать и станешь вспоминать лишь по необходимости, когда будет нужда посетить ее постель. Она будет проклинать тебя и в спину, и в лицо, но тебе будет все равно. Тогда к чему весь этот спектакль? Насмешить слуг? Или унизить мать, которая и без того раздавлена?

Фацио скупо усмехнулся:

— Знаете, матушка, мне кажется, вы искренне хотите, чтобы так и было. Вы, не стесняясь, желаете моему браку самого дурного исхода. Или боитесь, что дурнушка может оказаться лучше вас?

Мать поджала губы, снова нервно гладила кота, будто намеревалась заживо содрать кожу:

— Ей не сравниться со мной, и ты это понимаешь. Я не хочу, чтобы ты жил иллюзиями. Ты смотришь не туда, сын мой. Твои усилия напрасны. Доротея выплакала все глаза. Вот — к кому ты в итоге придешь, и кого оценишь. Я знаю это. А теперь ты пренебрегаешь ею в угоду своим фантазиям и этой несчастной.

Фацио поднялся:

— Довольно матушка. Я все сказал. И да… Мне известно о пощечине, которую получила Розабелла. Если я услышу о подобном еще раз, пусть даже от самой сестры, ваши встречи будут весьма редки.

Мать вскочила на ноги так резко, что кот упал на камни, отвратительно заорал и поспешил удрать:

— Ну, уж, нет, сын мой! Моя дочь принадлежит мне и только мне. До тех пор, пока не станет принадлежать своему мужу. Даже твой отец признавал это право. Розабелла — единственное, что у меня пока еще осталось. Она моя! Я вправе воспитать собственную дочь так, как сочту нужным. Я — мать! И даже церковь не отнимет у меня этого святого права. И ты, сын мой, мне в этом не указ. Ты — мой сеньор, я подчинюсь твоей воле. Твоя дурнушка больше не услышит от меня ни единого слова. Клянусь Безликим богом! Но если ты посмеешь забрать у меня Розабеллу, то станешь носить траур не только по отцу, но и по матери — под этой террасой острые скалы. Я, не раздумывая, последую за твоим отцом!

Фацио смотрел на это праведное негодование и силился понять, есть ли в этих словах хоть крупица истинного чувства? Порой ему казалось, что мать не любит даже Розабеллу.

— Все в ваших руках, матушка. Помните это.

Он развернулся и ушел с террасы, дав указание прислуге разыскать Мерригара.

Глава 38

Альба протиснулась в дверь с рычащим Лапушкой на руках и выпустила зверька, который лишь чудом не укусил ее за палец. Тот тут же ловко забрался на балдахин, тявкнул несколько раз и искрил с высоты хитрыми золотистыми глазами, которые будто светились.

Альба погрозила ему кулаком:

— Ух, я тебе! — Она расстроено потянула рубашку, выглядывающую из разреза рукава: — Глядите, сеньора, изодрал! Вот паразит! Совсем новую изодрал! И руки искусал.

Джулия опустила голову:

— Не расстраивайся, Альба — я тебе свою рубашку отдам. Мне ведь теперь… новых пошьют.

Та тут же просияла:

— Вот спасибо, сеньора! — Она оправила юбку: — Решительно все сошли с ума. Даже Лапушка! Клянусь, он меня изведет, хоть няньку к нему приставляй! Будто сбесился. Все хуже и хуже, уже управы никакой нет! Не иначе: тираниха даже на зверьё дурно влияет!

Альба права — и с Лапушкой, и с тиранихой… Джулия сама слышала постоянные крики и видела заплаканных служанок, снующих в покои сеньоры Соврано и обратно. Злость срывает…

Она вздохнула, посмотрела на Лапу:

— Где он был?

Альба покачала головой, глянула исподлобья:

— Браниться будете… На лестнице, сеньора. Чуть вниз не удрал. Ладно, этой на глаза не попался.

Джулия нервно сглотнула:

— Следи лучше — сама в толк не возьму, чего с ним такое творится. И двери затворяй, сколько раз говорила. А тебя носит неизвестно где целыми днями!

Альба нервно комкала юбку:

— Так одна я у вас, сеньора, где тут сладить. Верчусь, как белка в колесе. — Она вновь погрозила кулаком балдахину: — А сеньору нашему по ночам есть меньше надо. Опять взялся! Поналопается, а потом не знает, куда ему силушку да прыть девать! Вот и бесится!

И то верно… Совершенно глупо срывать раздражительность на Альбе. Альба совсем ни при чем… Джулия ни за что не хотела уподобиться тиранихе. По крайней мере, пока может себе это позволить...

Она места себе не находила. Мимолетная радость от красивых вещей, которая все же успела на мгновение задеть заключенное внутри женское естество, бесследно испарилась. Джулия снова и снова слышала звук этой проклятой пощечины, снова и снова чувствовала жгучее касание на собственной щеке. Она винила себя. Следовало развернуться у дверей и уйти, не поддаваясь соблазну, не притрагиваться к этим проклятым тканям. Не ради себя — ради Розабеллы. Но кто же знал, что тираниху принесет так не вовремя? И в голову не могло прийти, что эта сеньора отыграется на своей бедной дочери! Мало ей прислуги! Розабелла была так неподдельно счастлива, столько искренней радости отражалось на ее лице, столько восторженного блеска в глазах. Как мало для нее радостей в этом доме… И поражало, что Розабелла не разучилась улыбаться, имея такую мать. Но теперь Джулия не видела ее уже четыре дня…

Чем больше времени проходило, тем больше Джулия ощущала собственную вину. И молчание Фацио лишь все усугубляло. Она ждала его с упреками, но напрасно… Она сама не понимала, что на нее нашло тогда. Она только теперь осознала, что он просто не успел поговорить с матерью о том, что обещал. Наверняка сеньора Соврано умерила бы свой пыл. Нужно было лишь немного подождать. Теперь же все испорчено. Фацио наверняка недоволен. И Джулия до сих пор даже не поблагодарила его за подарки… Но ждал ли он теперь благодарности? Или извинений?

Джулия выглянула на террасу. Солнце еще не достигло зенита, и тираниха привычно восседала в своем кресле, обнявшись с жирным котом. Рядом на низеньком табурете торчала неизменная Доротея. Но Розабеллы не было который день. Куда она ее дела? Заперла?

Альба тихонько подошла, тронула Джулию за плечо:

— Сеньора, миленькая, да будет вам убиваться. Все утрясется, вот увидите. Ничего с тиранихой не сделается.

Джулия смахнула ее руку:

— Ах, Альба…

Та уперла кулаки в бока:

— Знаете, что промеж прислугой говорят?

Джулия порывисто повернулась, похолодела:

— Что говорят?

Альба раскраснелась:

— Все в восхищении! Говорят, может, с молодой сеньорой дело к добру заладится.

Джулия нащупала спинку стула и бессильно опустилась: