Лика Семенова – Любовница N2358 (страница 5)

— Мое заведение, мисс Абьяри — и мои правила. Только мои. Я не могу отпустить красивую женщину, не выразив своего восхищения. — Он коснулся правой рукой лба, губ, груди: — Позвольте представиться: Аскар аль-Зарах.

Я едва не отшатнулась. Только этого не хватало... Один из богатейших людей мира, полномочный представитель Тахила, племянник султана Хариса кормит рыб червями в ресторане собственного отеля. Теперь я не могла промолчать:

— Мелисса Абьяри.

Я протянула руку, и аль-Зарах, следуя светскому этикету Альянса, прижал ее к губам, задержавшись неприлично долго. Коснулся кожи языком и, не отрываясь, посмотрел на меня. Отдернуть руку — значит оскорбить. И неизвестно, чем это может закончиться. И он это прекрасно понимал. Иностранки для них всего лишь шлюхи. Неверные — значит, доступные. Потому что для них нет запретов, кроме запретов своего бога. Я с трудом высвободила руку, думая только об одном: лишь бы об этом не узнал Фирел или какая-нибудь скотина из департамента.

Аль-Зарах проводил нас с Лео до столика, а я наблюдала, как вытягивается лицо Кейт. Она побледнела, потом покраснела, когда аль-Зарах целовал ее руку. Даже показалось, что он переключится на нее, но, увы — у варваров в крови страсть к блондинкам. Он буквально впился в меня. Что-то набрал на коммуникаторе, и через пару минут к нам подошел слуга с подносом, с которого Зарах взял две резные коробочки. Одну он с легким кивком протянул Кейт, другую — мне:

— Прошу принять в знак моего искреннего восхищения. Красоту надо преумножать.

Кейт открыла коробку и замерла. Мне пришлось сделать то же самое: на белой атласной подушечке сверкала сапфирами пара увесистых золотых серег. В тон моему платью. Я понимала, что для него этот жест — все равно, что угостить чашкой кофе. Но дело даже не в цене. Я не имела права принимать подарки от мужчин. Ни от кого, кроме Фирела. Аль-Зарах поставил меня в чудовищное положение.

Я закрыла коробочку и отодвинула:

— Простите, господин аль-Зарах, серьги прекрасны, но я не могу принимать подарки от мужчин.

Он помрачнел, сжал челюсть:

— Почему? У вас есть муж?

Хотелось сказать: «Да», но я не имела права и на это. Даже в шутку. Я не жена. Если о такой лжи станет известно в департаменте — это чревато взысканием. Я решила быть максимально деловой и отстраненной. Никакого кокетства, никаких двусмысленностей:

— Запрещают должностные инструкции. Мне очень жаль огорчать вас, но у меня строгие предписания.

Он прищурился, заглядывая мне в лицо:

— Такая роскошная женщина не должна работать, — прозвучало не громко, но на удивление холодно.

Мой отказ разозлил его. Если включить фантазию, я бы сравнила этот тон с полированным куском стали. Внутри пробежала дрожь, опускаясь куда-то в желудок. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку и подчеркнуть уважение к его сану, я сказала на тахве:

— У нас другие традиции. Но это не значит, что они плохи.

Аль-Зарах молчал, потом все же улыбнулся:

— Это уже полдела, — так же, на тахве. — Это все облегчит.

Мне не понравился этот ответ, хоть я и не уловила его смысла. Что «облегчит»? Лишь Кейт, не понимая ни слова на чужом языке, растерянно хлопала глазами. Хотелось провалиться, исчезнуть.

Меня спас сигнал коммуникатора — Фирел велел ехать в ресторан, в котором мы встретились в прошлый раз. Я наспех извинилась перед аль-Зарахом и Кейт и опрометью выскочила из отеля, оставив подарок на столе.

6

Я вновь шла по посадочной платформе от парковки до дверей ресторана. Совсем как тогда, неделю назад. Но теперь к страху примешивалось острое чувство вины. Я вспоминала взгляд аль-Зараха — и он до сих пор прожигал меня. Так смотрят на женщину, которую до одури хотят. Прямо здесь и сейчас. Если бы так смотрел Фирел... Я представляла его холодные серые глаза и понимала, что это невозможно. В сравнении с аль-Зарахом он теперь казался куском льда. Чертовым куском льда, который нужно растопить. Но, может мне не дадут даже шанса. Кажется, у меня лишь одна попытка.

Я пересекла знакомый, совершенно пустой зал ресторана под стук собственных каблуков. Сердце отчаянно выбивало невпопад свой ритм. Фирел сидел за тем же столиком, с таким же бокалом, на дне которого золотилось виски с кубиком льда. Снова в сером. Похоже, он до тошноты консервативен. Увидев меня, он учтиво поднялся, дождался, когда официант придержит мой стул, и опустился сам. Ощущение дежавю.

— Добрый вечер, Мелисса.

— Добрый вечер, Пол.

Я старалась быть очаровательной, невозмутимой, уверенной, но внутри все тряслось, будто Фирел мог заметить ожоги от опаляющих взглядов другого мужчины. Я чувствовала себя так, будто изменила ему. Только сейчас я подумала о том, как вовремя пришелся его вызов. Если он уже все знает об этом постыдном инциденте, мне не оправдаться. Я не имела права позволять так смотреть на себя, так прикасаться. Зачем Кейт вообще понесло в отель «Факхир»!

Фирел кивнул официанту, чтобы тот налил мне шампанского.

— Я должен извиниться за прошлую встречу, Мелисса. Прибыл посол Тахила — и это многое осложнило.

Я напряглась, судорожно сглотнула пересохшим горлом. Он говорил, будто специально, словно проверял крепость моих нервов, смотрел в лицо, чтобы не удалось обмануть. Ждал, когда не выдержу, расколюсь. Или это лишь глупое совпадение? Аль-Зарах, действительно, прибыл, и я знала это лучше многих других. Преступник выдает сам себя — всем известная истина.

Я выдавила улыбку:

— Конечно же, я не сержусь, Пол. Долг — прежде всего.

О да! Конечно, нас учили сохранять лицо в любой ситуации, но учеба имела мало общего с реальной жизнью. Она не была жизнью — в этом вся разница. Теперь все летело к черту. В инсталляциях и симуляторах не было чувств. Мы всегда понимали, что ситуацию можно переиграть. До тех пор, пока она не станет идеальной. Многократно. В центре был лишь один-единственный страх — страх обычного ученика. Мы боялись коучей, комиссий, экзаменов, тестов. Особенно главного куратора и неоспоримый авторитет — миссис Клаверти. Ошибиться, забыть, промахнуться. Даже физиологические тесты превращались лишь в набор отработанных движений. Бездушная механика, умение отыскать нужные точки. Действия, утратившие свой первоначальный чувственный смысл. Порой, мы всматривались в лица экзаменаторов и видели одобряющий взгляд или недовольно поджатые губы. Это были знаки, которые помогали. Теперь остался единственный экзаменатор — реальность. Ее знаки я плохо понимала.

Фирел пристально посмотрел на меня и протянул свой бокал:

— За нашу встречу, Мелисса.

Я устремилась вперед тонким фужером, стекло коснулось стекла. Я до одури боялась, что он заметит, как дрожат пальцы.

— За нашу встречу, Пол.

Я жадно отпила, краем глаза наблюдая за его реакцией. Но он не выразил видимого недовольства. Мне нужно было расслабиться. Я чувствовала себя заледеневшей, деревянной. Когда шампанское отозвалось теплом в груди, стало немного лучше. Но ненадолго.

Фирел пристально смотрел на меня, елозил таким холодным взглядом, что захотелось поежиться, накинуть горжетку. Поджимал тонкие губы.

— Что у вас на шее, Мелисса?

Я вздрогнула и невольно прикрыла отцовский кулон ладонью. Я совсем забыла о нем.

— Старая безделица, подарок отца. Она дорога мне. И к платью подходит.

Пол скривился, хлебнул виски:

— Снимите немедленно. Вы не должны носить такие дешевые вещи.

Я с трудом расстегнула застежку дрожащими пальцами, кулон и цепочка скользнули в кулак, который я крепко сжала. В его словах было столько пренебрежения, что хотелось плакать от обиды. Я должна принимать и терпеть, потому что подобные слова — лишь уточнение его вкусов. Я не имею права обижаться. Я натянуто улыбнулась:

— Наверное, мне стоит извиниться. Подобное не повторится, Пол.

— Это лишнее. Просто учтите это впредь. — Он протянул руку ладонью вверх: — Отдайте это мне.

Я покачала головой:

— Простите, но это личная вещь.

— Я сохраню вашу личную вещь в своем сейфе. Чтобы уберечь вас от соблазна вновь продемонстрировать мне эту роскошь. Дурной вкус — это порок.

Я какое-то время молча смотрела на кулон и вложила его в руку Фирела, нарочно касаясь ладони:

— Как скажете, Пол. Только пообещайте вернуть. Эта вещь очень дорога мне.

Он не заметил касаний. Либо сделал вид. Хотелось просто врезать ему по гладковыбритой щеке. За снобизм. За пренебрежение. За мои сомнения. Но он, наконец, выказал хоть что-то кроме равнодушия. Мне стоило радоваться.

— Вы покажете мне все, что у вас есть, и станете надевать только то, что я одобрю.

Я улыбнулась и кивнула, хоть внутри все кипело, как в жерле вулкана. Многократно твердила себе, что это его право. Торговаться сейчас — глупо. Я не должна его раздражать. Фирел убрал кулон в карман и, как ни в чем не бывало, вернулся к виски. Он вправе выбирать мою прическу, цвет волос, худеть мне или толстеть. Маникюр, загар… черт знает что еще. Вплоть до того, сколько растительности оставлять в стратегически важном месте. Стоит радоваться хотя бы тому, что он позволил мне остаться блондинкой и не велел отрезать волосы. По крайней мере, пока.

Я допивала уже третий бокал шампанского и старательно делала вид, что всем довольна. Реальность ощутимо подернулась хмелем, и от этого стало легче. Фирелу принесли стейк, мне — легкий салат с морепродуктами. Мы натянуто говорили о сущей ерунде, и это напряжение совсем не придавало оптимизма. Пол был отстранен и, казалось, совсем не намеревался сокращать дистанцию. Будто я ужинала с каким-нибудь скучным двоюродным дядюшкой. Негодование по поводу дурновкусия — апогей его эмоциональной шкалы. Или это профдеформация? «Изнанка» дипломата? Или расчетливо ждал шагов от меня? Через две недели плановый визит в клинику для коррекцией контрацептивов. И тогда о том, что между мной и советником Фирелом не было ровным счетом ничего, станет известно в Центре. И если миссис Клаверти — легенда Центра, то я стану его самым позорным провалом. Промахнуться с таким мужчиной…