Лика Семенова – Идеальная для колдуна (страница 41)

Соремонда была крайне удивлена, если не сказать, ошарашена:

— Вот не знала, что ты так можешь.

Амели пожала плечами:

— Сама недавно узнала. Но вы правы — его работа. Орикад!

Теперь он повернулся спиной, изображая вселенскую обиду:

— Не прекратишь — мессиру пожалуюсь.

— Не признаешься — буду до вечера призывать.

Он по-кошачьи фыркнул, улетел в другой конец кухни и достал горшок с самой верхней полки над дверью. Исчез сам, изобразив оскорбленное достоинство.

Но тетку мак теперь не слишком интересовал. Она все смотрела на Амели, как на диковинную невидаль. Едва слезы не смахивала.

Теперь Амели недоумевала:

— Что с вами?

Та лишь покачала головой и вновь вытерла о фартук чистые руки:

— Если демон слушается, стало быть, ты здесь настоящая хозяйка, госпожа.

Амели какое-то время молчала, наконец, опустила голову:

— Не надо.

— Феррандо знает?

— О чем?

— О том, что демон слушается.

Амели пожала плечами, но молчала. Разве это имеет какое-то значение? Иметь возможность призывать и отсылать Орикада — хоть какая-то мелкая детская месть, но не больше.

Соремонда облокотилась о столешницу, подалась вперед:

— Теперь все хорошо будет.

Амели вновь пожала плечами и сделала вид, что увлечена едой, чтобы замять этот неприятный разговор. Демон ее совсем не интересовал. А неожиданное известие о празднике на мельнице спутало все планы. Страшно было от одной только мысли.

Если бежать — то куда? Домой — нельзя. Идти некуда. Получится ли продать драгоценности? В единый миг вся затея показалась самой что ни на есть глупой, но шальная мысль трепыхалась в голове, как зажатая в кулаке муха, не давая покоя. От этих мучительных раздумий даже разболелась голова.

Амели решила отдаться на волю Создателя: если все выйдет беспрепятственно — так тому и быть. А потом сам Создатель и направит. А нет — так и побегу не бывать.

* * *

С печевом провозились два дня. Амели так уставала, что засыпала, едва голова касалась подушки. И эта мелочь казалась несказанным счастьем. Она проваливалась в сон без сновидений, чтобы утром снова спешить на кухню.

Конечно, одними маковыми бисквитами не обошлось. Амели просто летала по кухне, колдуя над корзинками с лимонным курдом, ванильными вафлями и цветным фигурным печеньем с сахарной глазурью. Забыла обо всем. Не осталось ничего кроме запахов кухни и печного жара. Все остальное отошло на второй план, покрылось маревом, как воспоминания о сонном кошмаре. Но больше всего приводило в восторг то, что ее выпечку попробуют совершенно незнакомые люди. Понравится ли? Будь у нее маленькая лавка, стали бы возвращаться, покупать? Стали бы хвалить?

От этой мысли замирало сердце. Маленькая лавка — ее мечта, которой так противился отец. И от дворянского гонора, и от вечного безденежья. Он называл это плебейством, будто не понимал, что настоящее плебейство — это пустой суп за обедом и драные башмаки. Разве можно считать плебейством дело, которое согревает душу?

Амели расставила корзинки на столе ровными рядами, украсила веточками свежей мяты и посыпала сахарной пудрой, встряхивая над ними большое волосяное сито. Тетка Соремонда лишь важно поглядывала и качала головой. Под руку не лезла, будто безоговорочно признавала превосходство.

Пирожные сложили в большие деревянные лотки, составили друг на друга. Все было готово — оставалось лишь погрузить в карету. Тетка Соремонда залюбовалась собранными лотками:

— Вот это праздник сегодня будет! С руками оторвут, да добавки попросят.

Амели улыбнулась, вздохнула в предвкушении. И желанно, и волнительно.

Тетка всплеснула руками:

— Батюшки, нужно же платье переменить!

Она сняла грязный фартук и пошла вон из кухни. Амели вдруг поймала себя на мысли, что даже не знала, где находится комната Соремонды. Казалось, кухня и есть ее дом. Верно, где-то здесь же, в подвале. Было странно представить, что тетка лезет на голубиный чердак.

Амели вновь залюбовалась лотками, вдыхая запах выпечки. Славный теплый запах. Так пахнет счастливый дом. Так должен пахнуть счастливый дом. И кругом детский смех… который сменился высоким визгливым вскриком.

Тетка Соремонда!

Амели выбежала из кухни, миновала узкий коридор и нашла Соремонду под лестницей. Над ней уже склонился Нил, помогая подняться. Но с грузными телесами не так-то просто было совладать. Тетка охала, цепляясь за стену, наконец, нагнулась, так и сидя на каменном полу, схватилась за ногу. Скривилась от сильной боли.

Амели присела рядом:

— Что? Что случилось?

Она посмотрела на Нила, но тот лишь пожал плечами:

— Я прибежал уже после. Как раз в кухню шел.

Соремонда неожиданно рассмеялась в ответ:

— Стара да неуклюжа. Вот и ноги не держат!

Амели заломила руки:

— Больно?

Та кивнула:

— Больно, милая. Видно, не плясать мне сегодня.

Нилу, наконец, удалось поднять тетку. Она обвила рукой его шею и грузно повисла всем своим весом. Нил лишь согнулся под этой тяжестью. Соремонда попробовала ступить на ногу, но тут же скривилась от боли:

— Все. Наплясалась.

Амели прижала пальцы к губам. Внутри все ухнулось:

— Как же теперь? Сансон, мельница?

Тетка лишь повела бровями:

— Теперь все на вас двоих. Неужто зря так старались. Я останусь, а вы поезжайте. Племянник все знает.

— А как же… лекаря ведь надо.

Тетка тронула Амели за руку:

— Не беспокойся, милая, не надо лекаря. Феррандо все исправит. Только до комнаты тихонечко дойдем. А ты, госпожа, шла бы к лоткам. А то ненароком этот паразит опят дел натворит. Работу больно жалко.

Амели кивнула, но тут же замерла. С трудом сглотнула пересохшим горлом: кажется, Создатель подал первый знак.

Глава 39

Амели будто лихорадило. Она тряслась в простой дорожной карете, придерживая подскакивающие на кочках лотки, сложенные на сиденье. Лишь бы не помялось, не искрошилось. Каждое пирожное должно остаться идеальным. Тетка Соремонда сказала, что так заведено: скромно и неприметно, чтобы никто не догадался, откуда приехали. Прознают правду — никакими изысками не соблазнишь, ни за что есть не станут, даже не подойдут. А так хотелось, чтобы пробовали, чтобы хвалили. Даже все прочее отходило на второй план. До поры. Тетка была права — Амели это прекрасно понимала. И память услужливо подсовывала, кошмар, случившийся в день свадьбы. Она слишком хорошо помнила эти лица. Особенно бабку Белту и мальчишек, которые кидали камни. Нет, теперь все это не трогало так остро. Люди глупы, они ничего не знают. Пожалуй, это и было в людях самое отвратительное — судить, ничего не зная. И чем глупее человек — тем смелее суждения. Отец всегда говорил, что на дураков не обижаются. Но это все были красивые слова. Глубоко внутри все равно скребла отчаянная обида.

В салоне так удушливо пахло печевом, лимоном и ванилью, что было нечем дышать. Амели даже хотела приоткрыть дверцу, но побоялась наглотаться дорожной пыли, которая в сухую погоду щедро клубилась под колесами и копытами. Или это от страха чувства обострялись. Амели то и дело просовывала пальцы за корсаж скромного суконного платья горничной, взятого у Мари, щупая, на месте ли драгоценности. Спрятала все, что было.

Нет, Амели все еще не понимала, как поступить. Не воспользоваться очевидным шансом казалось безобразно глупым, но она так и не представляла, что станет делать потом, после. Одна. Подговорить Нила, умчаться прямо в этой карете. Но он никогда не согласится, даже слушать не станет. Да и как вообще можно сознаться в подобном? Как предлагать? Стыд и грех. Она замужняя женщина. Но замужество всегда представлялось совсем не таким. Мечталось об ином.

Амели прильнула к дребезжащему стеклу, любуясь, как за оконцем мелькает городское предместье, сменяясь деревеньками, рощами, сочно зеленеющими молодой порослью полями. Но на сердце скребла тоска. Нужно решаться хоть на что-то: либо безоглядно бежать, либо вернуться и больше никогда не помышлять о свободе. Не бывает полумер. Но все потом. После. Как стемнеет.

День обещал быть солнечным и теплым. Синее небо — без единого облачка, солнце подбиралось к зениту. Мельница показалась на вершине поросшего цветущим шиповником холма в излучине Валоры. Сложенная из беленого камня, укрытая, будто щегольской шляпой, островерхой черепичной крышей. Неспешно вертелись нарядные, украшенные цветными флажками, лентами и искусственными цветами лопасти. В низине виднелись крестьянские дома.

Карета остановилась у одного из каменных амбаров. Нил слез с козел, открыл дверь и галантно предложил Амели руку. Улыбнулся: