Лика П. – Чёрная Роза. Кавказский брак (страница 3)

Зейнаб взвизгнула, вновь хватаясь за сердце:

— На ком?! На Розе?! На этой чёрной вдове?! Скажи, что это не серьёзно… сыно-ок! — Мансур вскинул на неё тяжёлый взгляд, который говорил сам за себя. — Сын, она ведь двух мужей в землю загнала… двух! — чуть ли не на разрыв аорты выкрикнула мать.

— Во-первых, успокойся, мама, а во-вторых, у Розы был только один муж, — он отвёл взгляд, допил кофе и, опустив чашку в блюдце, вернул взгляд к матери.

— Да какая разница, сын! — Выпучив глаза, Зейнаб вся затряслась. — Один, два! Первый ей тоже был практически мужем. У них свадьба должна была состояться на следующий день, а его зарезали в драке! Потому что она, змея, наколдовала!

После этого Нармина завыла и, вытирая платком слёзы, собравшиеся в уголках глаз, взмолилась:

— Вай-вай! Откажись! Зачем тебе эта ядовитая красота? Погубит ведь тебя и всех нас!

— Точно, сестра, она его в могилу сведёт! — Зейнаб тоже заплакала.

Мансур встал, расправил рубашку под ремнём и жёстко сказал:

— Значит, так. Вопрос решён. Завтра вы обе идёте сватами в дом к Розе.

Зейнаб ужаснулась:

— Снова сватами? Не понимаю тебя, Мансур, ты что же, хочешь нашего позора на весь посёлок? Мало нам было того, что несколько лет назад нас отвергли в их семье, и вот спустя года вновь отправляешь сватать её?

— В этот раз, — Мансур наклонился к матери и посмотрел ей в глаза, — она примет моё кольцо. И ты, мама, лично наденешь ей на голову красный платок.

Он вышел, а через минуту, когда вернулся с крафтовым пакетом в руке, застал мать и тётку шепчущимися на диване.

— Что это? — Зейнаб вскинула глаза на брендовый пакет в руке сына. Он недовольно окинул взглядом обеих и предупредительно, с угрозой в голосе, сказал:

— Если сорвёте сватовство, я вас не прощу. Надеюсь, вы осознаёте, что я не шучу.

Тётка резко бросила взгляд на Зейнаб, и та, поджав губы, ответила:

— Ещё не женился, а уже сомневаешься в матери. Что же дальше будет, жена тебя вообще отвернёт от меня. — Она попыталась хитростью призвать его к совести, но Мансур лишь недовольно и шумно вздохнул. — А что в пакете? — любопытство всё же взяло верх, и она переключилась.

— Здесь кольцо и атласный платок невесты…

Глава 4.

Зейнаб и Нармин замерли в зале, словно две тени от угасающего дня, свет которого пробивался сквозь кружевные занавески ярко-оранжевыми красками. Мансур вышел из зала, оставив их одних. Зейнаб медленно опустилась на край дивана, вытерев платком лицо от слёз. А Нармин, напротив, металась по комнате как загнанная птица: то хваталась за спинку стула, то прижимала ладонь к груди, где сердце билось так, словно пыталось вырваться наружу.

— Аллах милостивый… — прошептала Зейнаб, её голос сорвался, глаза, покрасневшие от слёз, уставились в пол, который сейчас казался ей бездонной пропастью. Она поджала губы, пытаясь унять дрожь в подбородке, но слёзы всё равно катились по щекам, оставляя солёные дорожки на морщинистой коже. В груди Зейнаб нарастала такая боль, будто кто-то вонзил нож в самое сердце — острая, нестерпимая, смешанная с горечью предательства. Как же это возможно? Её мальчик, её Мансур, опора всей жизни вдруг решил связать судьбу с этой... с этой змеёй? — Как… как он мог? Ты слышала, сестра? Завтра идём сватами! А точнее — позориться на всю округу!

Нармин резко остановилась, её полные щёки вспыхнули от ярости, а маленькие глазки сузились в щёлки, полные яда. Она повернула взгляд в сторону двери, словно Мансур всё ещё мог вернуться и услышать, и сказала вполголоса:

— Вай-вай, Зейнаб-джан, какой позор! Как она может стать нашей невесткой? Весь посёлок будет над нами смеяться, тыкать пальцем: «Смотрите, мол, эти дуры сына-племянника своего в пасть к волчице суют!». Я представляю их взгляды — ехидные и насмешливые. А шепотки за спиной? О, Аллах, как же это жжёт внутри, словно огонь! — нагнетала Нармин.

— Да… А я недавно ещё с соседками болтала, сама смеялась над Розой, говорила: «Какой дурак эту ведьму замуж возьмёт? Двух мужей в могилу загнала, больше дураков нет». А оказывается… ой, Аллах… дурак-то наш Мансур! — горестно произнесла Зейнаб, и её голос дрогнул. Сердце Зейнаб сжалось в комок, и она почувствовала, как слёзы снова душат её, мешая дышать.

«Это не просто свадьба — это конец их тихой, уважаемой жизни», — считала она.

Зейнаб вдруг спохватилась, шмыгнула носом, пытаясь взять себя в руки. Но эмоции бурлили, не давали покоя. Она взглянула на сестру.

— Нармин! Чего же мы сидим, а ну давай посмотрим, что там за кольцо он этой змее купил! — Выражение лиц обеих тут же сменились любопытством. Сёстры, склонившись над пакетом, достали ювелирную коробочку. — О-ох, смотри, какая… И цвет бирюзовый… сразу видно, дорого, богато, — протянула она, но казалось, что прошипела сквозь зубы — такая злоба была в её голосе.

— Ага-а, видать, немало денег выложил Мансур. Ох он у нас и транжира… — с некой мечтательностью произнесла Нармин, но в её тоне сквозила зависть, острая как игла. Она представила, как эти деньги могли бы пойти на их нужды — на новый ковёр для гостиной, им на продукты... А вместо этого — подарок той, кто их всех погубит. Сердце Нармин кольнуло ревностью, и она закусила губу, чтобы не сорваться.

— Да, мой мальчик такой, — тяжко вздохнула Зейнаб, и в этот миг её любовь к сыну смешалась с разочарованием. Она вспомнила, как качала его на руках, как молилась за его счастье, и теперь всё это рушилось. — Лучше бы он матери на палец кольцо надел, чтобы все в посёлке видели, как он любит, ценит и почитает свою мать! О, как бы я сияла тогда, с гордостью выпрямив спину, отвечая на завистливые взгляды!

— Да тихо ты, — шикнула Нармин, оглядываясь на дверь, будто стены имели уши. Её собственные страхи шевелились в груди: что, если Мансур услышит? Что, если их слова долетят до него и разожгут ещё большую пропасть? — Дети нынче о своих благах думают. Эгоисты, все как один.

— Это да-а, ты права, сестра, — продолжала вздыхать Зейнаб. Она опустила голову, и глаза снова увлажнились. В эти мгновения женщина чувствовала себя беспомощной. Не такую невестку она себе прочила.

— Ну, открывай уже коробку, — глаза Нармин были прикованы к футляру, который её сестра пыталась аккуратно вскрыть. Любопытство боролось в ней с гневом, и она еле сдерживалась, чтобы не вырвать коробку и самой открыть.

— Щас-щас, не торопи… самой интересно, что за кольцо там, — в глазах будущей свекрови мелькнула искра злобы. А Нармин потянулась к лицу и характерно-привычным для неё движением поочерёдно провела по уголкам губ, вытирая воображаемую слюну — нервный тик. Наконец Зейнаб открыла крышку от ювелирного изделия, и обе женщины ахнули при виде кольца. Блеск камня ослепил их, но не радостью — а обидой, завистью.

— Оно бриллиантовое? — чуть не поперхнулась вопросом Нармин, её голос задрожал от смеси восхищения и злости. Она потянулась ближе, чувствуя, как сердце колотится в горле.

— Конечно, — Зейнаб подняла его вверх, ближе к свету люстры, и грани блеснули. — Видишь, какие грани? Это точно бриллиант. Такой огромный, сверкающий… Для неё… Для этой... — она не договорила, ревность взяла верх над ней.

— Какой большой… и зачем такое покупать? Она ведь ему даже не жена! — возмутилась Нармин.

— Тьфу на неё! Пусть этой свадьбы и не будет, — со злостью произнесла мать Мансура и резкими движениями убрала кольцо обратно, с силой захлопнув коробочку.

— Ой, смотри, какой платок! — прошипела Нармин, достав из пакета тонкую ткань, расшитую золотыми нитями. Шёлк скользнул по пальцам, и на миг она забыла о гневе. — Ох и красивый, я бы такой с удовольствием надела, — мечтательным шёпотом произнесла она, прижимая платок к щеке. В воображении женщина уже представила себя молодой невестой, в центре внимания, с этой красотой на голове.

— Да положи на место, тоже мне, невеста! — мать Мансура выхватила платок и вместе с кольцом вернула обратно в пакет.

— Да не злись, я тебя понимаю, сестра, — Нармин обняла сестру за плечи.

— Ещё бы тебе не понять, это ж нам теперь с этим несчастьем жить! — Зейнаб села и откинулась на спинку дивана, и её тело обмякло, как будто силы ушли вместе со словами. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором промелькнули картины будущего: свадьба с этой змеёй, насмешки соседей, одиночество в собственном доме, потому что змея отберёт любовь сына. Сердце сжалось от ужаса, и она тихо всхлипнула:

— Слушай, а если не захотят принимать кольцо Мансура? Ну как в тот раз, помнишь? — Нармин понизила голос.

— Да что не помнить, помню, конечно. — Тот отказ был как пощёчина — унизительный. Но спустя время Зейнаб благодарила Аллаха за то, что свадьбы не случилось.

— И… что ты думаешь об этом? — спросила Нармин, подойдя к дивану.

— Нет, так удачно не может сложиться. Они сейчас свою обузу — дочь — за любого выдадут: хоть за косого, хоть за хромого, лишь бы в девках не сидела. Мансур, считай, её последняя соломинка. Не-ет… эта семейка не упустит такого шанса, — обречённо сказала Зейнаб, и её голос погас. Она представила лица той семьи — жадные, расчётливые, — и мурашки пробежали по коже.

— И как же, сестра, мы с ними будем за одним столом сидеть? — Нармин опустилась на диван рядом с сестрой и обняла её. Каждая из них погрузилась в свои мысли. Тишина повисла тяжёлым покрывалом, прерываемая лишь редкими всхлипами. Спустя минуту Нармин, не выдержав, прервала молчание: — А если нам попробовать сорвать это мероприятие, на которое нас завтра толкает Мансур?