Лидия Жиглова – Жена альпиниста (страница 3)
- Сослуживец уехал в длительную загранкомандировку и недорого сдал мне своё жильё.
Его объяснение вновь её успокоило, и она выдохнула с облегчением. Обняла его за шею, готовая к поцелую. Василий обнял её в ответ, но не спешил целовать. Вместо этого он покосился на огромный чемодан и спросил, будто спохватившись, что забыл уточнить важную деталь:
- А ты надолго?
Ася замерла. Её руки, только что крепко обнимавшие его, медленно сползли вниз. Она хотела сказать «навсегда», но слова застряли где-то в горле. Ведь она ехала именно навсегда: чтобы помогать ему, быть рядом в тех трудностях, о которых он рассказывал так искренне. Но теперь эти рассказы казались частью другой истории, не той, что разворачивалась сейчас и она не знала, как на это реагировать.
- Ну, чего мы стоим? – прервал Василий молчание, не дождавшись ответа. - Проходи.
На столе уже красовалась пицца, рядом возвышались два фужера для шампанского. Вскоре Василий достал бутылку из недр сытно урчащего холодильника, ловко откупорил её и разлил по бокалам. Один взял себе, другой протянул Асе:
- Ну, давай за встречу.
Они чокнулись. Ася неожиданно выпила всё до дна и, будто извиняясь за свой порыв, тихо сказала:
- Чтобы жизнь была полной!
После улыбнулась, но улыбка вышла натянутой: внутри всё ещё звучал вопрос о том «надолго ли она приехала?».
Потом Ася вяло жевала пиццу, потягивая шампанское теперь уже маленькими глотками, и молчала. Говорил, как всегда, Василий — о работе, о трудностях, о том, что вертится как белка в колесе. И ни слова об их будущем, будто и не было всех совместно прожитых лет, будто не существовало прежних договорённостей. Но мозг уже не искал оправданий его словам и поступкам — он просто отключился, словно предохранитель, перегоревший от перегрузки.
Ася проснулась на рассвете, когда город ещё только начинал просыпаться. Она лежала неподвижно, вслушиваясь в ровное дыхание Василия. Столько раз она прокручивала в голове эту встречу: как они наконец будут вместе, как всё встанет на свои места. А теперь она смотрела на него и не узнавала.
Рядом, в этой роскошной кровати, лежал её любимый — и в то же время чужой человек. Незнакомый, холодный. И от этого несоответствия между её воспоминаниями и тем, что было сейчас, внутри всё сжималось.
Ася лежала и вспоминала: вчера он даже не попытался её коснуться. И эта деталь разрасталась в её сознании до масштаба приговора — будто одного этого хватало, чтобы подтвердить худшее: у него есть другая.
Она невольно вернулась мыслями в прошлое: раньше он был жаден до близости, обижался из‑за малейшего отказа. Эта его требовательность когда‑то даже напрягала, а теперь казалась неоспоримым доказательством того, что в то время она была желанна, он её хотел, а сейчас она ему попросту безразлична.
«Как он обходится без секса целый год?» — этот вопрос в разлуке часто вставал перед ней. И всегда она заглушала его привычным доводом: «Я держусь, хотя мне его не хватает, значит, и он может». Но сегодня эта формула не работала. Сегодня она звучала как самообман, как насмешка, как издёвка.
Ася часто представляла, как он накинется на неё при встрече - и всё это случится тут же, в самом неподходящем месте: на столе, в прихожей, в душе… Неважно! Главное, что это обязательно произойдёт, и она позволит ему насытиться ею, полностью, без остатка будет принадлежать только ему!
От этих мыслей по телу каждый раз разливалась сладкая волна, внизу живота становилось горячо, а от желания по телу пробегала дрожь.
Но теперь, лёжа рядом с ним в этой тихой комнате, она вдруг поняла, насколько эти картины далеки от того, что происходит сейчас. Тишина была слишком плотной, а его ровное дыхание — слишком спокойным. Её фантазии казались криком, который никто не услышал.
Прозвонил будильник. Ася лежала к Василию спиной. Отдохнувший мозг снова попытался найти хоть какое-то оправдание: «Возможно, он дал мне отдохнуть с дороги?»
Она усмехнулась — тихо, беззвучно, только внутри. Мысль была до смешного наивной. В прежние времена Василий просыпался раньше неё, и его нетерпение было таким же естественным, как утренний свет. А теперь он молча отключил будильник, скользнул взглядом по её неподвижной спине и бесшумно ушёл в душ — стараясь не потревожить.
И в этой старательной тишине было больше правды, чем в любых словах. Ася больше не пыталась убедить себя, что это забота. Она поняла глубину своих заблуждений.
Василина дождалась, когда дверь за Василим захлопнется. Только после этого позволила себе вдохнуть полной грудью. В голове пульсировала неопределённость, стучала, требовала какого-то решения – но решения не было. Казалось, будто мысли превратились в вязкую муть, где все сомнения спутались в один клубок.
На телефон пришло сообщение: «Доброе утро. Не стал тебя будить. Буду поздно. Много работы. Если куда-то соберёшься выйти, то ключ в прихожей».
Ни привычного обращения, ни нежных слов - только сухие факты.
Василина долго стояла под душем, будто пыталась смыть с себя это наваждение.
«Нет! Этого не может быть» - ещё цеплялся за неведение её разум, но что-то внутри уже настойчиво твердило: «Вот она реальность и ей нужно смотреть прямо в глаза!»
И всё-таки она уцепилась за крошечное сомнение, будто за последнюю соломинку, и поехала в тот самый ресторан — туда, где, по словам Василия, вчера была деловая встреча.
В зале она забилась в дальний угол, словно пыталась стать невидимой. Заказала бизнес‑ланч, хотя есть не хотелось, и принялась ждать. Время тянулось невыносимо медленно.
Когда Василий наконец вошёл со вчерашней девушкой, Василина судорожно схватилась за планшет, будто он мог её защитить. Она делала вид, что что‑то печатает, но на самом деле не отрывала от них глаз.
Он усадил спутницу, пододвинув стул с той самой предупредительной галантностью, которую когда‑то проявлял и к ней, а потом сел сам — спиной к Василине. И тут Ася наконец смогла выдохнуть. Теперь она была в безопасности: он её не увидит. Но от этого ей почему‑то стало не легче, напротив, её охватил стыд. Ей было неловко за эту слежку, за то, что она словно подсматривает в чужую замочную скважину.
Они о чём-то разговаривали. Василий вначале гладил руку своей спутницы, а потом положил ладонь на её открытое колено - явно пытаясь в чём-то убедить. Девушка оттопыривала пухлые губки, будто изображая недовольство, но на самом деле реагировала на его слова улыбкой и кивком.
Вскоре им принесли обед. Они ели, не переставая переговариваться. Потом Василий рассчитался, приложив карточку к терминалу. Когда они встали из-за стола, он по-хозяйски приобнял спутницу и поцеловал в щёку. Так, обнявшись, они скрылись за дверью.
Василина ещё некоторое время сидела молча.
«Что и требовалось доказать!» - произнесла она вдруг вслух и тут же испугалась, не услышал ли кто-нибудь. Но рядом никого не было.
Она убрала планшет в сумку, попросила счёт и вышла из ресторана.
Когда вернулась в квартиру, то вдруг ощутила странную тишину в голове — больше не было ни вопросов, ни оправданий, ни попыток всё объяснить. Словно внутри щёлкнуло что‑то, ставя точку.
Ася подхватила чемодан — так и не распакованный и направилась к выходу. Ключи молча отдала консьержке, поймав на себе её короткий, равнодушный взгляд.
На вокзале билет на ночной поезд достался без труда. Боковая полка? Неважно. Ей нужно было просто уехать. Уехать туда, где не будет этого города, этой квартиры, этого мужчины.
Но даже в этой решимости перед глазами снова и снова всплывала одна и та же сцена: его рука на чужом колене, его взгляд, полный внимания. Внимания не к ней, а к той, что сидела напротив.
Она открыла телефон, нашла его контакт, нажала «заблокировать», а потом удалила номер — будто стирала не цифры, а часть своей жизни. Каждый удар колеса отдавался в груди, будто разбивал что‑то внутри. Осколки надежд впивались в неё, и боль была не острой, а тупой, тягучей, такой, что хотелось свернуться в комок и не разжиматься.
Ася лежала неподвижно, лицом к стене, почти не дыша. Она слышала, как за спиной кто‑то шуршит пакетом, гремит кружкой, как смеётся ребёнок, как проводник громко называет станцию. Звуки были такими обычными, такими чужими. Они не касались её, скользили мимо, как ветер по камням.
Она чувствовала себя забытой, выброшенной за пределы этой жизни, где не осталось ничего, кроме пустоты. И эта пустота была бесконечной и невыносимо тяжёлой.
Когда Ася приехала домой, целую неделю она не выходила из квартиры. На звонки не отвечала, только маме писала короткие сообщения: «Всё хорошо».
Ей хотелось покричать, выплакаться в голос, по‑бабьи, чтобы хоть немного облегчить эту давящую боль. Но ни слёз, ни криков не было — только холод, который заполнял всё внутри, гася чувства, надежды и ожидания, оставляя лишь потухшие угли без малейших признаков жизни.
А потом пришёл стыд. Ей стало невыносимо стыдно за свою наивность, самоуверенность и слепоту. Как она могла так заблуждаться, живя в какой‑то эйфории грёз? Теперь она видела себя жалкой — до смешного жалкой. А что подумают окружающие? В их глазах она теперь будет вызывать либо смех, либо сочувствие, либо жалость — и это добивало её окончательно. Поэтому она и не хотела никого видеть.