Лидия Мищенко – Дочери человеческие (страница 24)

Он подождал, что ответит Лада, но она только задумчиво посмотрела на него, ее темные прямые брови сдвинулись, и на лбу появилась продольная складка. Это означало, что она слушает очень внимательно, пытаясь вникнуть в ход мысли собеседника. «Как она выросла, — снова подумал Дмитрий, — а я еще считал ее девочкой».

Он вздохнул и продолжил:

— Теперь представим, что ты встречаешь человека, похожего на Паганеля. Ты скажешь о нем, что он странный, не так ли? Он рассеянный, добрый, несколько нелепый человек, и этим он отличается от других, более собранных людей. Но ты же не назовешь его злым, недобрым или глупым? Так что странность — это далеко не всегда проявление плохих качеств, скорее — своеобычных, иногда чудаковатых, особенных, вызывающих недоумение или удивление на первых порах. Словом — не совсем привычных. Ты обычная девочка: любознательная, откровенная и доверчивая. В тебе — простодушие юности, нетерпеливое желание видеть многое своими глазами, ты не умеешь и не хочешь связывать себя условностями. Но со временем ты станешь уравновешенней, сдержанней, определится более конкретный характер. Главное для человека — остаться самим собой, быть естественным, не ломать свою суть из боязни показаться смешным или странным.

Он снова склонился к лицу дочери.

— Скажи, все ли я объяснил тебе и все ли ты поняла?

В его глазах Лада прочла беспокойство и ласку, она протянула руку и легким движением коснулась его щеки в том месте, где проходил плотный рубец шрама.

— Ты хорошо объяснил, и я все поняла. Но я еще немного подумаю.

Он наклонил голову, чтобы скрыть тревогу. «Как бы я чего не просмотрел, не упустил», — подумал он.

И Лада поняла озабоченность папы Мити, как всегда умела понимать его. Она сказала:

— Ты не волнуйся, если я опять что-то не пойму, то снова спрошу тебя.

Про себя же подумала: «Как много мне придется узнавать о самой себе и о людях. Я ведь так мало знаю!»

Утром Лада проснулась поздно, а когда увидела, что в комнате прикрыты ставни, поняла, что папа Митя устроил это нарочно. «Он же все перепутал, все испортил, — думала Лада, торопливо одеваясь. — Это я должна была встать раньше, чтобы приготовить завтрак, накрыть на стол, а он бы вышел на кухню и сказал: «А, маленькая моя хозяйка уже на ногах». Теперь она не услышит этих слов, и ей нечем будет гордиться, потому что не сумела порадовать папу Митю в первое утро после его возвращения. Лада подошла к окну, открыла ставни и распахнула створки окна. В комнату хлынуло солнце, ворвался ветер, надул штору, как парус, а голос папы Мити произнес:

— Вот и моя маленькая хозяйка на ногах.

Он возился в палисаднике со своими любимыми флоксами, а теперь обернулся к окну и посмотрел на Ладу.

— Ты все испортил, — сказала ему Лада, — закрыл окна ставнями, чтобы я проспала и не успела приготовить завтрак до того, как проснешься ты.

— Я исправил вчерашнюю вину свою, — сказал он, подходя ближе, — ты поздно легла спать, а это нехорошо.

— Не оправдывайся, папа Митя, ты хотел проверить, какая я лентяйка.

— Вовсе нет. Тебе еще придется готовить завтрак.

— Я иду, — ответила Лада, — завтрак будет готов через полчаса.

Позже к папе Мите стали приходить люди. Первым пришел сторож школы, потом завуч, который оставался вместо папы Мити директором, и они стали обсуждать разные дела, сколько покрасили парт и сколько еще осталось красить. Прибежал и Женька. Лада спросила, нарисовала ли ему Дана бригантину.

— Конечно, нет, — ответил Женька, — пока ей сто раз не напомнишь, она не нарисует.

Лада вспомнила о Юхане и спросила, ходила ли Дана вчера в кино.

— Откуда я знаю, — удивился Женька, — может, и ходила. Был интересный фильм?

— Наверное, — осторожно отозвалась Лада, — Юхан очень спешил вчера в кино.

— А, Юхан! — сказал Женька. — Раз он спешил, значит фильм был неинтересный, про любовь.

Папа Митя поглядывал то на Женьку, то на Ладу и чему-то улыбался.

— Я сделал змея, — сообщил Женька, — и сегодня пойду запускать. Если хочешь — можешь посмотреть.

Лада любила смотреть, как запускают змеев, когда-то и она мастерила змеев и ей помогал папа Митя, но сегодня она пожала плечами.

— Посмотрю, как у меня будет со временем.

И тут послышался знакомый свист. Завуч Вячеслав Федорович поднял густые брови и строго посмотрел на Женьку, но Женька сидел спокойно, зато встрепенулись Лада.

— Ну, так сколько же парт осталось непокрашенными? — заговорил папа Митя, словно бы и не слыша разбойного посвиста. — Краски есть?

Лада признательно взглянула на папу Митю и выскочила за дверь.

«Как же я забыла о Лене? — подумала она, приостановившись на веранде и чувствуя, как у нее начинают пылать щеки. — Весь этот месяц я почти ни разу не вспомнила о нем». Через стеклянную веранду она видела, что Леня, прислонив велосипед к акации, стоит у заборчика и смотрит не на окна директорской квартиры, а куда-то вдоль улицы. Но только скрипнула дверь, он быстро повернул голову.

Лада медленно сошла со ступенек, все еще с неудовольствием чувствуя, как горят у нее щеки, а Леня стоял и ждал.

— А! — сказала Лада. — Ты тоже приехал?

Леня не отозвался и даже отвернул голову, потому что был сердит на Ладу. Он написал ей несколько писем, и ни на одно из них Лада не ответила. Теперь он был полон решимости высказать ей все, что он о ней думал, когда гостил у бабушки, писал ей письма и не получал ответов. Он думал сказать ей, что она плохой товарищ, раз не умеет держать слово, что она, видимо, такая же задавака, как и все девчонки, может, даже еще больше. И пусть не воображает, что он, Леня…

Но подошла Лада, взялась руками за калитку и сказала:

— Я совсем о тебе забыла!

И Леня опешил от такой откровенности, он поморгал глазами и, не сумев скрыть растерянности и огорчения, спросил:

— Совсем? Но я же тебе писал!

— Да, — согласилась Лада, — конечно, писал. И я в тот день вспоминала о тебе и даже собиралась ответить, но потом забывала.

— Разве так можно? — продолжал удивляться Леня, и в его голосе слышалось только удивление, и совсем не слышалось гнева или обиды.

— Значит, можно, — ответила Лада, — но ты меня прости.

— Я не знаю… — он пожал плечами.

— Ведь я сказала тебе правду, — продолжала Лада, — я и сама не понимаю, как это получилось. Наверное, потому, что не было папы Мити и я оставалась совсем одна на белом свете. Наверное, потому, что мне было плохо, я и забыла о тебе.

— Мне тоже было скучно у бабушки, — сказал Леня, — но я не забывал о тебе.

— Я не сказала, что мне было скучно, я сказала, что мне было  п л о х о, а это не одно и то же.

— Может быть, — согласился Леня, — мне не было плохо у бабушки, только скучно.

Леня едва не признался, что он не сердится на Ладу потому, что не мог сердиться на нее в ее присутствии, он мог сердиться только вдалеке.

— Не сердись, — продолжала Лада, — и прости меня. Вчера приехал папа Митя, и мне снова хорошо. Теперь я спокойна.

Леня продолжал раздумывать над словами Лады, но долго он не смог думать, потому что она открыла калитку и сказала:

— Забери свой велосипед, и пойдем туда, под старую грушу. Расскажешь, как гостил у бабушки. Мне это интересно.

Леня покорно забрал велосипед, и они пошли через школьный двор под старую грушу, где стояла врытая в землю круговая скамейка.

— Я тебе даже немножко завидовала, — продолжала Лада, идя рядом и слегка касаясь плечом его плеча, — если бы у меня была жива бабушка…

В ответ на ее слова Леня легонько тренькал звонком велосипеда, он не понимал, что тут особенного, если жива бабушка. У него было две живых бабушки и два деда и уйма разных теток и дядюшек, и еще двоюродных братьев и сестер. Их было столько, этих двоюродных братьев и сестер, что он даже не всех помнил по именам. Все эти родственники не очень-то дружно жили между собой, родственники отца не любили родственников матери и наоборот. Они всегда враждовали, и каждый пытался перетянуть Леню на свою сторону. Но разве это можно объяснить Ладе, если она и ее папа Митя дружат с чужими семьями так, словно они самые близкие родичи?

Лада и Леня стояли друг против друга, но смотрели в разные стороны, хотя краешком глаза Леня рассматривал Ладу, а Лада как-то умудрялась видеть Леню. Она видела, что он вытянулся, стал даже немного сутулиться, словно стеснялся своего роста, волосы у него выгорели, а глаза потемнели, и на верхней губе стал более заметен пушок.

И Лада показалась Лене другой. У нее было прежнее открытое выражение лица, но сейчас он увидел, что у нее красивая тонкая шея, и еще он увидел, что ей стал тесен в груди сарафан, а может, не тесен, а просто заметнее стали округлости грудей. Он опустил глаза и не решался их поднять, чтобы не выдать своего волнения.

— Лучше сядем, — сказала Лада и села первая. Тогда сел и Леня.

Он сел неловко, бочком, взял прутик и принялся рисовать узоры, но земля вокруг скамейки была плотно утоптана, и рисунок не получался.

— Что ты рисуешь? — спросила Лада и коснулась его щеки. — У тебя тут грязь, я сотру… Разве ты ехал через лужи?

Она прикоснулась к его щеке тем же жестом, как некогда это сделала ее мать Мария, впервые встретившись с ее отцом. Да откуда было знать Ладе, что было когда-то с ее матерью и что у нее те же жесты, тот же голос, такой же заостренный подбородок и нежная кожа, что были у ее матери? Ничего этого Лада не знала.