Лидия Мищенко – Дочери человеческие (страница 23)

Лада вспомнила о Юхане, вспомнила, что снова получит нагоняй от Даны, от тети Шуры и даже от Иоанны, которая обычно не вмешивается в чужую жизнь, но тут и она не удержится от замечания, если Лада заявится слишком поздно, и пустилась бегом к проселку. Юхан, верно, не дождался, и теперь придется добираться пешком, не меньше трех часов уйдет на дорогу.

Но Юхан ждал ее, он еще издали загудел короткими призывными гудками и замахал рукой.

— Долго ждал? — запыхавшись, спросила Лада и села в кабину, потому что чувствовала себя виноватой перед Юханом.

— Так, наверное, половину часа, — сказал Юхан, говоря почему-то с гораздо большим акцентом, чем в иные дни. Это означало, что Юхан волнуется или сердится.

— Я смотрела, как заходит солнце, — сказала Лада, — и все забыла и обо всем забыла.

— Думал уехать, — сердито отозвался Юхан, — сегодня новый фильм. Мне надо успеть… сдать машину, умыться, переодеться… Надо успеть, а потому спешить.

— Тогда бы ехал, я ведь и пешком могла бы, а то если опоздаешь, будешь на меня злиться.

— Нет, я обещал, — сказал Юхан, — а раз обещал…

— Да, — согласилась Лада, — конечно. А разве у тебя не бывает так, что пообещаешь, а потом возьмешь и забудешь? Сам не знаешь, почему забудешь!

— Нет, не бывает.

— А у меня бывает, — призналась Лада. Она помолчала. — Знаешь, Юхан, что сказала о твоих волосах Дана? Она сказала, что они — как пшеничное поле под ветром! — И Лада посмотрела на Юхана, а Юхан посмотрел на Ладу, машина сделала скачок вправо, будто испугавшись чего-то.

— Это правда? — спросил он, крепко держась за баранку, так крепко, что у него побелели пальцы.

— Правда. Была охота мне врать, — ответила Лада. — Еще она сказала, что когда-нибудь напишет твой портрет. Но она плохо их пишет, портреты… — быстро добавила Лада, потому что таково было ее мнение б портретах Даны.

— Портрет… — Юхан скосил глаз на Ладу и сказал: — Ты бы лучше попросила у нее фотографию… для меня. Я просил, но она не дает, только смеется. Она даже не хочет, чтобы я ее сфотографировал.

— Я украду, — заверила его Лада.

— Нет, лучше попроси, тебе она даст. Скажи: Юхан просил…

— Попробую, — ответила Лада, а про себя подумала: «Как же, стану просить! Лучше украду, их у нее уйма. А Юхан будет рад».

Потом Юхан стал рассказывать об Эстонии, и это было куда интереснее разговора о Дане. Лада тут же решила, что непременно поедет с папой Митей в Эстонию, он уже спрашивал, куда бы она хотела поехать будущим летом, потому что нынешнее лето, весь отпуск пропали у папы Мити из-за обострившихся болезней. Пришлось ехать на курорт, в санаторий. И у Лады пропало лето, потому что какое же лето, когда папа Митя болен?

В Лозово они приехали в сумерки, но не так поздно, чтобы Юхан не успел в кино, а она, Лада, к ужину. Он остановил машину у правления колхоза, и тотчас вышла тетя Шура. Она увидела Ладу и с упреком сказала:

— Где же ты пропадала? Разве не знаешь, что приехал твой папа Митя?

И Лада тут же забыла и об ужине, и о Юхане, и о самой тете Шуре. Она сорвалась с места и помчалась домой. Она бежала переулками, и встречные кричали: «Тебя отец обыскался! Где же ты пропадаешь? Скорей беги домой, твой папа Митя приехал!»

Весь поселок знал, что приехал папа Митя, и только она одна не знала! Лада еще издали увидела, что в школе горят два окна их квартиры, потому что папа Митя был директором школы и жили они там же, при школе. Она перемахнула через невысокий заборчик, рванула на себя дверь и встретила укоризненный взгляд папы Мити.

— Где же ты пропадала? — спросил он, как спросила ее тетя Шура, как спрашивали встречные. — Я приехал на пять дней раньше, сбежал из санатория, а тебя где-то носит!

Лада повисла у него на шее и только гладила ладонями свежевыбритые щеки отца, потому что не могла говорить от волнения и восторга. Пусть сердится! Пусть бранит! Главное — он тут, он приехал, и теперь Лада не будет одна, их будет двое: папа Митя и она.

Они ужинали у себя дома, в своей кухне, и папа Митя рассказывал, как он решился удрать раньше срока, потому что все надоело: врачи надоели, сестры надоели, процедуры надоели, и сам Кисловодск опротивел, а все потому, что очень соскучился. Он не договаривал, папа Митя, и Лада знала, чего он не договаривает. Тогда он должен был бы сказать, что соскучился не только по Ладе, по школе, по родным местам, но и по тете Шуре. Он называл ее Шурочкой… Но теперь все это было неважно, главное было то, что он тут, рядом, и они ужинают дома.

— Ты умница, — сказал он, — прибрала в комнатах, даже цветы свежие поставила на моем столе. Разве ты ждала меня сегодня?

— Нет, — ответила Лада, — нет, я ждала тебя еще раньше, только ты уехал.

— Да, — согласился он, — я тоже только уехал, а уже стал ждать, когда смогу вернуться домой.

И Лада ответила:

— Я знаю, тебе было так плохо, как мне без тебя.

— Где ты была, куда уходила? В поселке тебя не было.

— Я была там, на обрыве…

Он ни о чем больше не спросил и ничего не сказал, потому что знал обо всем и все понимал, ее папа Митя.

Позже они смотрели телевизор, но передача была скучная, и они переговаривались.

— Ты не встретил там, в Кисловодске, своих знакомых фронтовиков?

— Нет, просто фронтовиков было много, но знакомых не встречал.

— Еще встретишь. В газетах пишут, что встречаются часто. Тебе пока не везет, но потом повезет, и встретишь многих.

— Многих? Если и встречу, то, пожалуй, не многих.

Начали передавать мультфильм, и они замолчали. Но когда фильм кончился, Лада спросила:

— Интересно, все-таки, кто я, как думаешь?

Он подумал и признался:

— Ты меня озадачила. А что ты хочешь знать о себе?

— Ну так… — уклончиво отозвалась Лада. — Иногда я думаю… Знаешь, вчера я опять ходила в поселок консервщиков. Смотрела, как строят дом.

— Дома строят и у нас, — осторожно отозвался папа Митя. — Что, там строят какой-то необыкновенный дом?

— Да нет, он не то что необыкновенный, а сама не знаю… Может, он как люди: одни нравятся больше, другие — меньше.

Он наклонил к ней лицо, словно хотел разглядеть в своей дочери то, чего не замечал раньше. Его рука опустилась ей на плечо и легонько сжала его.

— За эти три недели ты заметно повзрослела…

— Отец! — сказала Лада. — Я хочу спросить тебя…

Она почувствовала, как дрогнула его рука, и, чтобы успокоить его, быстро перехватила своей и слегка придержала. Лада очень редко называла его отцом, даже будучи обиженной или рассерженной, она неизменно звала его папой Митей. Но в тех редких случаях, когда собиралась спросить или сказать что-то очень для нее важное, глубоко интимное, выстраданное, она называла его отцом. Он помнил, как пять лет тому назад она спросила, правда ли это, что он безнадежно влюблен в тетю Шуру Кострову и потому несчастен? Тогда она тоже назвала его отцом. Он не уклонился от разговора, хотя ей было всего десять лет. Он сказал:

— Это не совсем так. Несчастным я себя не чувствую. Я люблю Александру Андреевну и уже потому счастлив.

— Но она не любит тебя, — твердо ответила девочка.

— В той мере, чтобы выйти за меня замуж — да. Но я дорог ей и близок, как друг. Уже поэтому я не могу быть несчастлив.

— Не знаю… — Лада с сомнением покачала головой. — Не знаю… Но я не люблю ее.

— Это несправедливо.

— Пусть, — сказала Лада, — пусть несправедливо. Она ведь тоже несправедлива, раз не любит тебя.

— Сердцу не прикажешь.

— Моему тоже, — быстро ответила Лада.

И вот она снова назвала его отцом… Он снял руку с ее плеча, лицо его стало строгим и внимательным.

— Я слушаю…

— Скажи, почему меня называют странной? Скажи откровенно, потому что я хочу знать все.

Он не улыбнулся, ходя и почувствовал облегчение. Этот вопрос сперва не показался ему серьезным. Но чем дольше он размышлял над ним, тем сложнее было объяснить то, что волновало Ладу. Видимо, она усматривала что-то для себя обидное в такой характеристике. Он не хотел, чтобы она думала о себе, как о неполноценном человеке, он не хотел и того, чтобы девочка из одного чувства противоречия принялась бы нагромождать свои странности умышленно, чтобы не выросла кривлякой, но еще больше опасался, что, испугавшись своей незаурядности, она станет хитрить и скрытничать, ломать естественные порывы души, только бы не выделяться, походить на многих, и тогда из нее может выйти скучный, бескрылый, ординарный человек.

Он сложил ладонь к ладони, как привык делать это на уроках, когда собирался доходчиво и просто объяснить новую сложную тему.

— Видишь ли, — сказал он раздельно и медленно, — люди не всегда утруждают себя поисками точных определений. Когда их что-то или кто-то озадачивает или удивляет, кажется им несколько необычным, они называют это явление странным. Вспомни, ты сама часто говоришь: «Мне снился такой странный сон, вроде бы я летала». Правильнее было бы назвать такой сон нереальным, фантастичным, но ты говоришь — странный. Или говорят: «Странная погода: то дождь, то солнце». Не лучше ли сказать — неустойчивая, капризная погода? Или о взгляде человека: «Он как-то странно посмотрел на меня». Это означает, что тот человек, на которого посмотрели таким взглядом, просто не разобрался, что выражал взгляд другого человека. Не всегда же наш взгляд однозначен: сердитый или добрый, сонный или задумчивый, грустный или веселый. Взгляд иногда выражает сочетание чувств: недоумение, растерянность и вину или подозрительность; неуверенность и затаенный вопрос. Да мало ли что! Не правда ли, проще такой непонятный или вернее непонятый взгляд назвать одним словом — странный?