Лидия Мищенко – Дочери человеческие (страница 21)
И снова все рассмеялись. А кто-то сказал:
— Ну, Марат, получил по носу?
— Тебя зовут Маратом? — спросила Лада. — Имя у тебя гордое, но мое не хуже.
— Смотри, как она хвалится! — скорее пропела, чем сказала веселая матрешка. — А мое имя чем хуже: Светлана!
— Твое имя нежное, — ответила Лада, — но я не хвалюсь, а просто дорожу своим именем. Так меня назвала мама.
— По-твоему, меня назвал чужой дядя? — не унималась матрешка и даже покраснела, так рассердилась.
— Ты не сердись, — отозвалась Лада, — моей мамы давно нет на свете, вот потому я дорожу своим именем. Это все, что мне от нее осталось.
От такого неожиданного ответа Лады все перестали жевать, а Светлана, отрезавшая от батона кусок, уронила нож, и он зазвенел на цементном полу.
— А отец? — спросил Марат. — Отец-то у тебя есть?
— Отца убили еще до моего рождения. В плавнях, среди камышей. В войну.
— Во-о-он как! — протянула Светлана. — С кем же ты живешь? Родня-то хоть какая-то есть?
Она спрашивала почти сердито, и Лада на какой-то миг задумалась, глядя на внимательные лица рабочих, потом покачала головой.
— Нет, никакой родни у меня нет, — тихо ответила Лада, озадаченная тем, что Светлана непонятно почему рассердилась. — Но я живу не у чужих. У меня есть папа Митя!
И тут все заметили, что Лада держит в руке цветок цикория, и ее пальцы ощупывают чашечку цветка, лепестки, тычинки, а глаза смотрят куда-то поверх их голов.
— Ты что… ты не слепая? — тихо, осторожно спросил Марат и посмотрел на свою бригаду каким-то особым взглядом.
— Почему я слепая? — удивилась Лада. — Тебя же я вижу, и платок твой вижу.
— Ох! Ну… — проговорил Марат, смущенно прокашлялся. — Я спросил так, просто… Показалось…
— Да, — согласилась Лада, — я тебя понимаю.
Марат поднял голову и недоверчиво посмотрел ей в глаза. Встретив ее широко открытый недоумевающий взгляд, покраснел.
— Ты странная, — сказал он и увидел, как погрустнело ее лицо. — Не как все. С тобой и говорить-то не знаешь о чем.
И Лада кивнула. Она уже много раз слышала это.
— Я пойду, — сказала она, — мне далеко.
— Где же ты живешь, разве не здесь?
— В Лозово, — ответила Лада.
— А тут кто у тебя? — продолжал допытываться Марат, потому что все еще чувствовал свою неосознанную вину перед Ладой.
— Вот… — она развела руками. — Ваш дом. Я хожу смотреть, как он строится.
— Чудачка! — Светлана даже всплеснула ладонями. — Подумать только, нашла родню: дом этот!
Когда Лада уходила, почти вся бригада провожала ее взглядами. Она шла по накатанной, глянцево блестевшей колее проселка, и солнце, висевшее в зените, пронизывало воздух оранжевыми нитями.
«Зачем только я показалась им на глаза, — думала Лада, — теперь и они будут знать, что я не как все…»
Ее разбудил смех Женьки. Она открыла глаза и увидела, что Женька стоит на коленях на подоконнике открытого окна, смотрит во двор и смеется. Смеясь, он откидывался назад и, чтобы не упасть, хватался за край подоконника. Сперва Лада просто смотрела на Женьку, слушала его смех, потом вскочила с дивана, натянула сарафан и подбежала к окну: ей хотелось увидеть, что происходит во дворе, над чем смеется Женька.
А там происходила драка между котом Пимом и петухом Фиником. Распря между ними началась давно, и бои происходили ежедневно, причем побеждал, как правило, петух Финик.
Лада, потеснив Женьку, улеглась грудью на подоконник и с самозабвением принялась наблюдать за битвой кота с петухом.
Финик наскакивал на Пима, пытаясь клюнуть его в морду, а кот, сев на задние лапы, отбивался когтями, шипел и плевался от негодования. Иногда Пиму удавалось закатить оплеуху Финику, и тот истерично вскрикивал, подскакивал и пытался ударить кота шпорами, а то даже сесть тому на спину. Вокруг летали перья и клочья шерсти. Петух приходил в неистовство, распластывая крылья, низко пригибаясь, вытянув по-гусиному шею, устремлялся на Пима.
И Пим не выдержал, пустился наутек, стрелой взлетел на дерево. Финик некоторое время еще патрулировал вокруг убежища Пима, греб лапами землю, как норовистый конь, потом это ему надоело, и он умчался к курам, победно горланя.
Женька сказал:
— Наш Финик — самый страшный зверь!
— Он просто нахал, — ответила Лада. — Я бы на месте Пима…
— Ну так подерись, — быстро ответил Женька, — подерись с Фиником!
— Скажите, какой умник! Будто я не видела, как ты удирал от этого дрянного петуха. Молчал бы!
— Тогда я был еще маленький, — возразил Женька. Он посмотрел на Ладу. — Ты почему так долго спишь?
— Я хочу, чтобы скорее прошло время, — ответила ему Лада.
— Ага! — Женька мотнул головой, — я знаю, ты ждешь не дождешься, когда приедет папа Митя. — Он все еще сидел на подоконнике и рассматривал Ладу, как новинку. Глаза у Женьки были зеленовато-коричневые, широко расставленные и всегда немного удивленные.
— Не твое дело, — сказала Лада, отходя от Женьки.
— Конечно, вы опять ссоритесь? — спросила вошедшая в комнату Дана. Она прищурилась, оглядела Ладу, словно снимая с нее мерку, прошлась по комнате, держа руки за спиной и ступая, как балерина. — Идите лучше на кухню, я приготовила завтрак.
— Я не хочу, — быстро ответила Лада и тоже выпрямилась, отвела руки за спину.
Дана поджала губы.
— Можешь дуться на меня, сколько угодно! Но мы обещали дяде Мите присмотреть за тобой, и я обязана накормить тебя завтраком.
— Конечно, иначе ты наябедничаешь.
— Да. Можешь называть это ябедничанием.
— Вы тоже ссоритесь, — сказал Женька и показал им язык.
Лада молча пошла на кухню, села за стол.
— Где ты пропадала вчера? — спросила Дана, наливая молоко в глиняные кружки. Эти кружки были делом ее рук, и потому при любом случае Дана старалась выставить их напоказ. Смешные четырехугольные, с такими же ручками, обожженные до темно-кофейного цвета, немного шершавые и тяжелые. Ладе нравились кружки, как нравились настенные декоративные тарелки, тоже изделия Даны, но она никогда не признавалась в этом и, чтобы позлить Дану, делала вид, что ей больше по душе стаканы, которых терпеть не могла. Стаканы трескались от кипятка и обжигали губы, и потом они так легко разбивались…
— Эти кружки, — сказала она, — такие толстые и тяжелые… Можно, я перелью молоко в стакан?
Дана молча подала ей стакан, и Лада принялась переливать молоко под осуждающими взглядами Даны и Женьки.
— Почему ты не пришла обедать? — снова спросила Дана. Она была старше Лады и потому старалась сдерживаться.
— Я обедала дома, — ответила Лада, с сожалением отставляя в сторону кружку и придвигая стакан, — не такая уж я беспомощная, как вы все тут думаете. И еще я мыла полы и прибирала в комнатах.
— А куда ты ходила в дождь?
— Тебе и это известно? Уже донесли?
Дана нахмурилась, но ответила спокойно:
— Пока нет дяди Мити, за тобой следит весь поселок.
— Вот как? — ответила Лада и отодвинула тарелку с недоеденным куском пирога. — А я не хочу, чтобы за мной шпионили!
И тут Дане отказала ее обычная сдержанность. Она резко поднялась из-за стола, а когда заговорила, голос ее дрожал от обиды и возмущения.
— Ты злюка, вот ты кто! Ты любишь делать все наоборот, чтобы о тебе беспокоились! И ты… ты — эгоистка! Мы все думаем о тебе, потому что любим дядю Митю, потому что он просил, а ты… ты…
Стиснув под столом руки, Лада смотрела на Дану с жалостью и изумлением. Она никогда не видела ее в таком состоянии, и теперь была полна раскаяния. Но Лада не знала, что сказать, и что сделать, чтобы Дана не сердилась. Тогда она решилась сказать правду:
— Я ведь хотела позлить тебя самую малость, я не знала, что ты так обидишься. — Лада тоже поднялась из-за стола, подошла к Дане. — Ну, если хочешь, стукни меня!