Лидия Милле – Последнее лето (страница 25)
Свет в коттедже мы почти не включали – ради экономии и чтобы не привлекать внимание. Несколько раз Рейф разводил на улице костер, но из соображений безопасности мы решили делать это не часто. В эти редкие вечера мы садились поближе к огню, а ангелы учили нас своим хипповским песням.
Дарла утверждала, что петь полезно для здоровья.
– Это как улыбаться, – говорила она. – Чем больше улыбаешься, тем больше хочется.
Джуси сплюнул.
Они научили нас знаменитой грустной песне со словами
– Я не был грешником, я не грешил, – фальшивя, завывали мы под караоке-версию, звучавшую из портативной колонки. – И друга я обрел в Иису-у-у-се.
Порой мы срывались чуть ли не на крик:
– Я не был грешником, я не грешил!
На телефон Рейфа пришло письмо от Дэвида с фотографией из особняка. Стулья, столы и диваны были сдвинуты к книжным стеллажам, а их место заняли положенные в ряд матрасы.
На одних лежали родители, на других – Дэвид, Ди и Лоу. Увеличив фотографию, мы разглядели тоненькие красные трубочки, протянутые от рук молодых к старикам.
Эта картина напомнила мне снимок из одной статьи о работе фармацевтической лаборатории, которую я как-то читала. В этой лаборатории содержались сотни мечехвостов, у которых брали кровь для медицинских исследований. Аппарат отсасывал у мечехвоста ровно столько крови, что тот оставался живым и мог снова и снова служить донором.
Называлось все это фермой по сбору крови.
Рядом со мной сидел Джек и тоже рассматривал фотографию. На заднем плане угадывались очертания камина. Над ним – картина с охотниками и гончими.
Джек коснулся экрана кончиком пальца и потянул изображение от Дэвида к его матери, следуя изгибу соединяющей их красной трубки.
– Возвращается туда, откуда появился, – сказал он.
По мнению Дарлы, для Джека и Шела наступил переломный момент на «пути детства». Тот факт, что они не ходят в школу и не общаются со сверстниками, мог «затормозить их социальное и образовательное развитие».
У нее родилась идея. «Откроем свою маленькую школу!» – воскликнула она, радостно хлопая в ладоши. Мы дружно скривились.
Мелкие будут ходить на биологию к Мэтти, на историю к Джону и на поэзию – к ней.
– Да им нечем заняться, – заметил Терри, когда мы обсуждали предложение Дарлы. – Чего доброго, начнут нервничать. Ударятся в агрессию.
– От безделья всякая дурь в голову лезет, – подтвердил Рейф.
И мы согласились. Пусть «учат» мелких, если им так хочется. Мы поблагодарили их за участие.
Иногда я забиралась в машину и просто там сидела. Перед глазами вставали заводы. По телевизору я видела их сотни, самых разных направлений, и у меня возникало четкое ощущение, что на каждом из них под беспрестанный гул безостановочно крутятся всякие шестеренки, производя все, чем мы пользуемся.
Работают ли они сейчас? Что-нибудь выпускают? Или погасили огни и закрылись? А заводы и фабрики в других странах? Может, каких-то важных вещей больше вообще никто не производит?
Я сидела, уставившись на приборную панель, разглядывала ее виниловую поверхность и пыль, скопившуюся в углах. Интересно, что там, внутри, за пластиком? И какие детали конструкции уже устарели?
С тех пор как новости, одна мрачнее другой, начали повторяться, я потеряла интерес к телефону. Решила просто их игнорировать.
Остальные тоже заглядывали в свои мобильники не чаще раза в несколько дней. Рейф и Дэвид выходили на связь по вечерам: отправляли сообщение с вопросом: «Все ОК?» И получали в ответ: «ОК».
Некоторое время этим все и ограничивалось.
До шторма, когда нам требовалась доза «цифровой наркоты», мы иногда украдкой брали родительские телефоны. Через приоткрытую дверь заглядывали в гостиную, где работал телевизор. Теперь приходилось довольствоваться тем, что существовало рядом с нами – фермерским домиком, сараем и заросшими травой полями. Рельефом конкретной местности. Деревом стен и забора, металлом машин с почти пустыми бензобаками.
Мы смотрели на углы зданий, склоны холмов и форму древесных крон. Чем дальше, тем яснее нам становилось, насколько любая картинка беднее по сравнению с реальными предметами. Насколько плоской она выглядит. Как мы раньше этого не замечали?
Раньше мы жили в окружении картинок. Они были повсюду, лезли в глаза ежечасно, ежеминутно, ежесекундно.
Теперь мы поняли, что они имеют мало общего с реальностью. Теперь мы увидели трехмерный мир.
Свои уроки поэзии Дарла заполняла тем, что приходило ей на ум. Она называла это «общим гуманитарным образованием». Однажды рассказала о том, как у нее – она училась в третьем классе – нашли вшей.
– Мне велели идти домой. Громко, перед другими детьми, – вспоминала она. – Все всё узнали. Стали тыкать в меня пальцами. Дразниться. «У нее вши! Вошки, вошки, вошки!»
В другой раз она рассказала мальчикам о своей подруге из штата Мэн, которая разводила альпака и вязала из их шерсти носки. Носки стоили дорого, зато зимой в них не мерзли ноги.
– И всегда оставались сухими, – сообщила она Джеку.
Шел, в свою очередь, научил ее жестам, означающим «альпака» и «носок».
На уроках истории Джон рассказывал о местах, в которых успел побывать (в Филадельфии, где стоит колокол Свободы, в Диснейленде, в музее мороженого), но чаще всего – биографию своей бывшей девушки.
Она его бросила, и он по ней тосковал.
Интересней всего проходили уроки биологии. Мэтти проводил их в сарае и, открывая диаграммы на ноутбуке, проецировал их на побеленную стену.
На одном слайде с надписью
– Эти организмы, – сказал Мэтти, – наглядный пример того, как мог бы выглядеть одноклеточный предок всех живых существ.
Постепенно на занятия начали ходить и остальные. Сперва к Джеку и Шелу присоединился Джуси, затем Рейф, потом Джен и Саки с младенцем. Иногда по утрам собирались все. Я наблюдала за ними через открытую дверь: прилежные ученики, которые ловят каждое слово учителя. Как школяры давно минувших эпох, где-нибудь во Франции, во времена королей-солнц и зеркальных залов, или в Англии до мировых войн.
Как дети, с доверием внимающие рассказу учителя, не сомневаясь, что будущее не готовит им никаких сюрпризов.
Они затаив дыхание рассматривали слайды.
Перед моим взором вставали созданные кем-то картины, поражая четкостью и красотой. Богатство красок, изящество линий. Иллюстрации напоминали полотна художника. Поперечные срезы, древовидные схемы, диаграммы, напоминающие созвездия, лесенки, карты и спирали – и все они рассказывали историю планеты.
Вот, вскоре после образования Луны, появилась вода. А вот Земля три миллиарда лет назад: под ными ветрами океан вздымается тысячефутовыми волнами. Вот в атмосфере появился кислород, произведенный водорослями, что сделало возможным зарождение жизни. Вот движение тектонических плит. Вот шкала, на которой отмечена точка, когда возникли первые организмы, размножавшиеся половым путем.
– Возможно, половое размножение ускорило ход эволюции, – сказал Мэтти.
Слушатели закивали. Даже Джуси.
– Когда появился первый многоклеточный организм? Кто помнит? Восемьсот миллионов лет назад. Пятьсот пятьдесят миллионов лет назад появляются первые… да, Джек, правильно – медузы, губки и кораллы. Насколько нам известно, первые следы живых организмов на суше появляются пятьсот тридцать миллионов лет назад. Это означает, что первые животные выбрались на сушу еще до появления растений.
– А что насчет животных с костями? – спросил Джек.
– Первые позвоночные появляются четыреста восемьдесят пять миллионов лет назад.
Список «первопроходцев» оказался таким длинным, что рассказ о них растянулся на много дней. Каждая новая форма жизни, которую Мэтти демонстрировал на стене сарая, отличалась раскраской и особенностями строения: вот моллюск наутилус, вот бесчелюстная рыба, вот ниточки грибов или тонкие волоски, именуемые
Он показал нам динозавров и лучеперых рыб, черепах и мух. Показал деревья, на которых растут шишки, и сказал, что они называются голосеменными. Когда они захватили господство на планете, травоядным животным, чтобы выжить на низкокалорийной пище, пришлось вырасти до гигантских размеров.
Он показал график исчезновения видов, похожий на острые пики на ленте сейсмографа.
Через некоторое время мы полюбили эти картинки почти до фанатизма.
Однажды за ужином я вскрыла упаковку ржаного хлеба, взятую из силосной башни и, уже съев полкуска, заметила, что он заплесневел. Мэтти внимательно осмотрел плесень, предупредил остальных, чтобы не вздумали есть этот хлеб, и, стараясь не показывать испуга, бросился искать в шкафчике с припасами рвотное.
Я приняла лекарство, и под ближайшим кустом меня вырвало. Мэтти ободряюще поглаживал меня по спине.
Он сказал, что плесень ядовита. Смерть мне не грозит, так как я избавилась от большей части отравы, но оставшиеся в организме токсины могут вызвать галлюцинации, как после некоторых видов грибов или кактусов. Пей больше воды и проспись, посоветовал он.