Лидия Мельнечук – Терра Инкогнита: Технохаос (страница 3)

– Раскачивай! Уйдет-мут-ее-раздери!

Помятая клетка лифта заскрипела, ударяясь о бетон. Пальцы нащупали кнопку на корпусе фонаря. Надо валить. Эти громилы не протиснутся под лифтовой клетью, но если им удастся ее обрушить – а им удастся, в борьбе ржавых тросов и горы мышц я ставлю на последние, – то очень скоро мне придется несладко.

Я вдавила кнопку включения. Блеклый луч запрыгал по коридору – точной копии коридора этажом выше. Облупленные стены, груды мусора и торчащей арматуры, перекошенные дверные коробки. Минуя их, я на ходу пыталась вспомнить расположение выходов на жилом ярусе мотеля. Где-то здесь должен быть поворот…

Пробравшись между нагромождениями кирпичей, я свернула направо… и едва не заорала в голос.

Передо мной, скаля желтые зубы, сидел человек.

Сердце ухнуло в пятки, спина разом покрылась липким потом. Но рука, дернувшаяся к вальтеру, застыла на полпути.

Человек был мертв. Он был мертв уже давно – ткани лица превратились в пергамент, а усохшие мышцы растянули рот в злобной ухмылке.

– Бог-из-машины… – пробормотала я, приближаясь к покойнику.

Он действительно высох, и стоило мне коснуться его плеча, как ломкие кости осыпались грудой осколков. Бормоча стандартную формулу благодарности, я содрала с трупа объемистую прорезиненную штормовку, бросив беглый взгляд на криво вышитую метку. Чудом держащийся череп продолжал скалиться над обломанными плечами. Интересно, портье в курсе, кто у него в постоянных жильцах?..

Я перевела дух и накинула воняющую пылью шмотку. Прислушалась – за спиной стало подозрительно тихо. Эти лбы не умеют двигаться бесшумно, значит, они решили поискать обходной путь, отказавшись от затеи с лифтом.

А лестница здесь рядом, так что долго им искать не придется.

Я миновала еще пару комнат. Дверь на площадку ожидаемо оказалась заколочена: лестницей пользуются все, а проход на нежилые этажи запрещен. Сквозь зубы просочилось нечто не совсем цензурное. Десяток досок громилам на один зуб, а для меня – непреодолимая преграда.

Я прислонилась к стене, часто дыша. Каждый вдох отдавался болью. В затхлом воздухе, казалось, напрочь отсутствовал кислород. В голове начинало шуметь.

На заброшенных ярусах нет вентиляторов, разгоняющих метан. Если я не найду выход, то скоро составлю компанию улыбчивому симпатяге.

Вспоминай.

Я заставила себя отлепиться от стены. Мысленно воспроизвела схему мотеля. В памяти всплыли двойные двери, размалеванный вход, испещренный выбоинами фасад…

Вот он, мой запасной вариант.

Нужная комната нашлась совсем рядом. Пригасив фонарик, я выглянула в оконный проем. Никого. До земли три этажа. Не смертельно, но с переломанными ногами не побегаешь.

Я примкнула фонарь к вальтеру – от зубов на потемневшем металле остались серебристые вмятины – и высунулась в окно. Пальцы сжались на шершавом железе. Пожарная лестница застонала, принимая тяжесть моего тела. На голову посыпался песок – часть креплений наверняка не прошли испытания временем.

Перебирая руками и ногами, я быстро спускалась. Лестница дрожала и дергалась, но держалась, недовольно затрещав, когда мои ботинки коснулись земли.

Гул оставшегося сбоку притона донесся до ушей сладкой музыкой. Я огляделась, выискивая в темноте массивные фигуры с обрезами наперевес, но проулок был пуст.

Надвинув на глаза капюшон, я запахнула жесткие полы штормовки и быстрым шагом двинулась прочь от мотеля.

На сегодня я жива.

Глава 2

Мир правит нами

К тому моменту, когда прибыл поезд, я еще не успела окончательно известись. Наличие рядом оживленной ветки в буквальном смысле спасало мне жизнь – едва я, кутаясь в чужую штормовку и уговаривая себя не бежать, ступила на платформу, вдали показались два желтых глаза. Пыхтя и воняя гарью, дизельный тягач подполз к станции. Секунды тянулись, как ртуть, пока короткий состав издевательски неторопливо вытягивался вдоль полуразрушенного настила. Я запретила себе оборачиваться чересчур часто, но пальцы в прохладном кармане куртки буквально вросли в рукоять вальтера.

Тягач чихнул и дернулся в последний раз, замирая. Три вагона за ним синхронно вздрогнули.

К открывшейся двери, выплюнувшей наружу тяжелый пандус, я подошла первой. И, кажется, единственной: на посадку в другие вагоны желающих не намечалось. Значит, долго стоять не будем.

Я нырнула в тамбур, оттерла плечом медлительного смотрителя, на ходу сунув ему положенную мзду. Заставила себя замереть на секунду, пока тот махал фонарем у меня перед глазами. Пальцы сводило от напряжения.

Поезд дрогнул, стуча сцепками. Апатичный смотритель не спеша поднял пандус и захлопнул дверь. За мной больше никто не вошел. Состав, набирая ход, покатился прочь от «Старого укрытия».

А я наконец-то сумела разжать руку.

После Гнева Господня жизнь сосредоточилась вокруг таких укрытий. Не все, конечно, были настолько погаными, как только что покинутое мной. Но не всем и повезло. Когда с неба упал огонь, воспламенив Землю и превратив ее в Ад из библейских легенд, выжить удалось лишь немногим. Ходили слухи, что за несколько часов до катастрофы «избранные» получили послания от Бога, указавшего им путь к спасению. И что сам Ной, создав Ковчеги, собрал в них «каждой твари по паре». Не знаю, так или нет, но сейчас тварей на бедной планетке хватает.

Поезд – один из немногих, курсирующих между укрытиями, – неспешно двигался вперед. Я стояла, привалившись плечом к стенке, и смотрела в крохотное зарешеченное окно. По ту сторону сетки клубилась ночь.

Когда первые смельчаки начали выходить на поверхность – из Ковчегов, стихийных убежищ и даже шахт, – им пришлось нелегко. Природа, до Гнева бывшая матерью, теперь стала врагом. Невидимые озоновые дыры впускали в атмосферу космическую дрянь. Часть суши оказалась затоплена, еще часть – выжжена ударами с воздуха. Словно этого было мало, скопления метана над свалками мегалополисов вспыхнули как спички. Огненные штормы уничтожили то, что осталось после антропогенных разрушений. Будто окончательно выйдя из себя, природа, веками терпевшая надругательства, разбушевалась. Проснувшиеся вулканы безжалостно заливали сушу раскаленной лавой, выплескивая ярость земных недр. Резко скакнувшая температура у поверхности, видимо, подтопила льды на полюсах – уровень океана поднялся, мелкие острова и прибрежные районы ушли под воду.

Облик мира неузнаваемо изменился. Пригодная для жизни территория сократилась до узкой полоски, зажатой между Калеными пустошами и чертой Урсиды[5]. Пустоши, охватившие все средние широты, по слухам, простирались далеко за экватор – но добраться до бывшей срединной линии Земли еще не смог никто: безумная жара и полное отсутствие источников воды не давали ни малейшего шанса. А черта Урсиды – то, что раньше звалось Северным полярным кругом, – обещала каменный снег и бесконечные кислотные штормы.

До сих пор никто точно не знает, сколько лет прошло после Гнева Господня. Когда потомки выживших стали открывать двери убежищ, выяснилось, что каждая такая группка отсчитывала время по-своему. В Ковчегах не было часов, а акумы электронных устройств, принадлежавших спасшимся, за многие годы безнадежно испортились, выработав свой ресурс.

Все настаивали на собственной правоте, и в конце концов несколько общин решили принять единое десятичное время. Год отныне делился на декады, тройки декад собирались в месяц. День дробился на десять часов, час – на десять минут, минута – на десять секунд. Один день прибавлялся к каждой нечетной декаде, за исключением первой – впрочем, это правило нарушалось в високосный год. Его так и прозвали: год первой декады. Нехороший, неправильный год.

Дальше реформаторы не продвинулись. Но не это было самой значительной сложностью…

За сеткой разливалась непроглядная тьма. Ни огонька, ни проблеска света – лишь тусклые блеклые пятна, бросаемые фонарями вагонов. Когда-то в старой книге мне попалась потерявшая всякий глянец иллюстрация: разбрызганные по черной земной поверхности рыжие огоньки. Бесчисленные, словно кровавые брызги после удачного выстрела. Но так больше не будет. Никогда…

Труднее всего оказались сами попытки выжить. Попытки каждодневные, упорные и не всегда успешные. Человек больше не был царем природы. Он, точно жалкий червяк, пытался протянуть следующий день, подбирая обломки и объедки, а Земля насмехалась над ним. Засухи уничтожали посадки, тайфуны сносили укрытия, кислотные дожди отравляли озера и реки. Исчезли привычные растения и животные, и им на смену пришли муты – те, кто мог пить отравленную воду и дышать смесью метана и диоксида азота. А те, кто не мог, умирали – от радиации, яда, голода или от мутовых лап.

Но человек – тварь упрямая куда более, чем муты. Упрямая и живучая – недаром его раньше сравнивали с вирусом. Выходцы из Ковчегов гибли десятками, но выживали сотнями. Привыкли носить респираторы, таскать с собой сигналки на радиацию и газ, строить теплицы и обживать старые многоэтажки, питать портативные батареи энергией обозленного солнца. Копать колодцы и селиться у истоков рек, как на заре человечества, возносить молитвы Богу-из-машины и Бензиновому демону. Люди стремились наверх из душных убежищ и были готовы умирать за возможность видеть свет.

Я покачала головой и встряхнулась, унимая остатки противной дрожи в теле.