Лидия Гулина – Убить Саламандру (страница 34)
— Не вини его, — ответила Алина, — он мне почти ничего не говорил, только предупредил, чтобы я не беспокоилась из-за ваших неприятностей, и что вам скорее всего придётся залечь на дно. А на какое дно вы поедете, я сама догадалась, — очаровательно улыбнулась Алина, поправляя вылезшие волосы из причёски.
— А как же работа? — спросил Макс.
— Нашли труп.
— Того Сломанного парня? — Влад скосил взгляд на Анку, ожидая её реакции, но девушка будто застыла. У неё перед глазами снова вплыли эти красные глаза и кровь, застилающая всё вокруг. Голова закружилась.
— Его звали Илья Боярышников, — поправила Алина, ей почему-то было важным помнить это имя. — Да, его тело. Я не успела его получше запрятать, — девушка виновато потупила глаза, но никто её в этом не винил: кто бы смог спрятать мёртвого человека у себя на работе. — Вызвали полицию. Пока ждали отряд, Васильев, наш главврач, приказал проверить его мозг на изменения в гипоталамо-гипофизарной системе на цереброметре, объясняя это тем, что полиция всё равно попросит, — Алина окинула всех взглядом. — Естественно, изменения были. Парня признали Сломанным, Васильев отменил вызов полиции, набрав следом номер асфалийцев, а я как раз получила то сообщение от Макса.
Алина отпила немного воды от ближайшей бутылки, чтобы смочить горло. Волнения прошедшего дня сказывались и на ней, хоть внешне это не было видно. Красивая девушка, сидящая за столом с прямой, как палка, спиной, держащая пластиковую бутылку, как будто это хрустальный бокал. И не скажешь, что сутки назад она помогала таскать мёртвое тело.
— Нетрудно было сказаться потрясённой таким событием, — продолжила девушка. — И я попросила себе отпуск за свой счёт на неделю, — Алина обаятельно захлопала своими длинными ресницами, сложив ладони около подбородка и немного склонив голову. — Васильев не мог меня не отпустить.
— Ну ты змея, — восхищённо и с улыбкой сказал Макс.
— Нет, — возразила Алина, — единственная рептилия у нас здесь — это Саламандра. — девушка ткнула изящным пальчиков в сторону Анки, который начинало надоедать, что все вокруг тыкают в неё пальцем и говорят так, будто её здесь нет. — Так мне кто-нибудь объяснит, что у нас тут происходит? Мы теперь заодно?
— Да!
— Нет!
Два ответа прозвучали разом, перекрикивая один другого. Влад и Макс воззрились друг на друга с нескрываемой обидой.
— Я ещё не простил тебя за шпионаж, — покачал пальцем у носа Макса Влад.
— Я ещё не простил тебя за покрывательство самой опасной преступницы в мире, — парировал Максим, прожигая друга взглядом.
— Так, мальчики, не будем ругаться, — Алина звонко хлопнула в ладоши, привлекая внимание. — Расскажите мне, что произошло за последние сутки, мне не терпится влиться в ваше дело, — она задорно улыбнулась. — А если вы сейчас начнете меня уговаривать, что мне в это лучше не ввязываться, то поздно, дорогие мои, я кое-как отвязалась от хвоста, который шёл за мной от самой больницы и до дома. Так что я тоже уже на крючке.
Анка не понимала, чему так радуется эта милая девушка, но она точно умела разрядить обстановку. Парни приутихли, оставляя обиды на потом, а Влад и Анка снова начали свой рассказ.
Глава 17
В полдень под бой курантов на Соборной площади Московского Кремля Василий Андреев, двадцати трёх лет от роду, начинал свою первую смену конного караула. Оркестр неполным составом отбивал строевой ритм. Они с Ипполитом, верным другом вот уже почти два года, репетировали свой дебютный выход множество раз, каждый волнуясь по-своему: молодой Вася боялся подвести сослуживцев, нарушив идеальный строй, а конь… Конь просто боялся всего на свете.
Ещё жеребёнком Ипполит был недокормышем — самым слабым, самым маленьким и самым пугливым, не отходящим от своей мамы. В старые времена такое животное и не допустили бы к серьёзному делу — переучивать и развивать характер лошади труднее, чем взять на обучение изначально предрасположенное к этому животное, — но сейчас время было неспокойное, и слабый Ипполит ушёл к такому же несуразному Васе, самому непутёвому кадету. Авось они оба не доучатся и отправятся маршировать не по Красной площади, а на границе, где их никто не увидит. Однако никто не учёл, какое горящее сердце было у молодого кадета.
Василий сразу же влюбился в своего коня. Он ухаживал за ним во время болезней, приходил в свободные минуты рассказать о прошедшем дне, чистил копыта и шерсть — ближе ему никого не было: далёкий Братск, где остались родители и сестра был недоступен, а человеческими друзьями или девушкой лопоухий русый парень так и не обзавёлся, предпочтя им учебники и Ипполита. Гнедой конь с лоснящейся шерстью и умными карими глазами, тоже полюбил своего человека так, как это может сделать конь, слушаясь только его команд и надувая живот при подтягивании подпруги другими людьми, отчего они нередко скатывались вниз на первой же рыси.
Сегодня подпруга была подогнана идеально. Василий с Ипполитом стояли в строю, готовые выдвинуться. Десяток юных парней в строгой форме и киверах с жёлтыми этишкетами, под стать жёлтым ногавкам у лошадей. Молодые, красивые, статные, все верхом на резвых конях, готовые защищать свою страну и своих людей.
Василий гордился тем, что он находится здесь и сейчас. Мама долго уговаривала его остаться, сестра плакала, вспоминая обо всех Сломах, которых в крупных городах происходило на порядок больше, чем в менее населённых. За пять лет люди начали осваивать земли никому до этого ненужные, расползаясь по Сибири и далёким от Москвы населённым пунктам. До Слома Москву называли нерезиновой, теперь приоритеты изменились, поставив выживание на вершину желаний. Поток в Москву иссяк, превратившись в тысячи ручейков, расползающихся обратно, на малые родины. Но такие как Вася остались, горящие молодые люди, уверенные, что ломаются только слабые люди, а с ними этого никогда не произойдёт.
В назначенный день Васю забирали прямо из дома, заехав за парнем на служебной машине. Путь предстоял не близкий: самолёты уже не летали, поезда ходили крайне редко. Единственным способом передвижения оставались автомобили и редкие вертолёты, один из которых ждал Василия в Новосибирске, чтобы с пересадками и дозаправками доставить его и ещё пару молодых ребят до Москвы. Когда пришло время прощаться с родными, к Васе подошёл отец, хмурый, неразговорчивый мужчина пятидесяти лет с такими же кустистыми бровями, как у парня, и объёмной седой бородой, прикрывающей его рот. За всё время сборов он не сказал ни слова против желания своего единственного сына отправиться в один из самых опасных городов страны, чем вызывал лишь новый поток слёз со стороны женщин. Он также молча передал сыну запечатанный пухлый конверт и отвернулся, уходя обратно на кухню, не проронив ни слова. Вася знал, что отец его любит, но такое отсутствие эмоций сильно выбило его из колеи, заставив пуще женских слёз задуматься: а стоит ли ему ехать.
Выходя из подъезда с единственной объёмной сумкой, Вася всё-таки оглянулся на окна второго этажа, где из большой комнаты выглядывало два бледных родных лица, протирая глаза. Парень махнул на прощание в последний раз и хотел было уже сесть в чёрную, побитую машину, как почувствовал ещё один взгляд и обернулся. Из кухни на него глядел осунувшийся старик. Вася не сразу признал в нём отца. Он стоял не моргая, и Вася готов был признаться, что увидел-таки одинокую слезу, скатившуюся по щеке мужчины, но только парень поднял руку, чтобы махнуть и отцу, тот отвернулся и ушёл вглубь комнаты, оставляя просвет окна пустым и заброшенным. В Москве было много таких окон – пустых и заброшенных, — и Вася потом часто вспоминал день прощания.
Василий обещал семье вернуться, и через две недели в Братск наконец-то летит вертолёт со знакомым пилотом, согласившимся за небольшую плату подвезти его до дома и обратно. Он обнимет сестру, поцелует мать, и пожмёт руку отцу, отдавая нераспечатанный конверт, чтобы они смогли открыть его вместе. Вася был уверен, что это деньги, которыми отец хотел откупиться за свою неэмоциональность, но, ничего, Вася знал, что отец его любит.
Одна из труб оркестра сыграла особенную ноту, и Вася со своими сослуживцами двинулся вперёд, ненароком улыбаясь, погружённый в воспоминания о родных.
Отец любил его, и он любил отца, научившего маленького Васю рыбачить и обращаться с инструментом. Любил мать, привившую ему любовь к животным и сострадание. Любил младшую сестрёнку, которая, судя по частым видеозвонкам, стала ещё краше. Васе не терпелось приехать в Братск и познакомиться с Пашей, о котором так часто упоминала Настенька, непременно краснея и отводя глаза. Василий должен был убедиться, что это достойный мужчина для его сестры.
Полдень. Лето. Жара. Новая форма натирала, ботинки немного жали — обещания, что кожа быстро разносится, сейчас никак не спасали, — солнце слепило глаза. Пухлый конверт немного оттопыривал передний карман униформы — Василий всегда старался брать с собой свой талисман и держать его у самого сердца. Десять парней на конях вышагивали марш под бой барабанов и труб, сходясь и расходясь в чётком, отрепетированном ритме.