Лидия Гортинская – Дирижёр роя (страница 2)
Я кивнул.
– К утру будет готово.
Он посмотрел на цветы, потом на Лизу.
– Ну хоть кто-то на станции умеет производить впечатление.
– Папа.
– Что?
– Ты сейчас завидуешь!?
– Немного, – признался он.
Лиза ушла с ним, но уже в дверях обернулась:
– Макс?
– Что?
– А завтра можно еще?
– Что именно?
– Дракона.
Я подумал.
– Завтра – корабль.
– Настоящий?
– Нет. Настоящий мы не потянем.
Она засмеялась и убежала. Я остался в ангаре один, ну, почти один, если не считать сорока двух машин, импланта у меня в голове и той неприятной мысли, которая последнее время сидела у меня за как клин: люди слишком быстро ко мне привыкают, а это всегда плохо заканчивалось.
***
Про дирижёров роя в официальных брошюрах писали странно: слишком грамотно, с каким-то мертвым корпоративным уважением, которым большие структуры любят описывать вещи, стоящие очень дорого и ломающиеся не по гарантии: «Специалист по нейрокинетическому управлению многоагентными системами», «Оператор с расширенным симбиозом командного интерфейса», «Уникальная компетенция распределенного тактического контроля».
Всё это означало простую вещь: человеку вживляли в мозг и в руки такие наносхемы, после которой он мог чувствовать рой как продолжение собственной нервной системы.
Небольшие телепатические способности там тоже были. Не в том смысле, который любят дешевые журналисты. Я не читал мысли. Для этого, во-первых, надо любить людей сильнее, чем я. Во-вторых, мысли у большинства и без того угадывались слишком легко.
Но дирижёр чувствовал импульсы, намерение, эмоциональный сдвиг в группе, направление паники, то неуловимое человеческое электричество, которое обычные люди называют интуицией, а инженеры – помехой в сигнале.
Проблема была в том, что хороший дирижёр роя стоил дорого не только при обучении и создании. Его надо было содержать, лечить, иногда – чинить. И почти всегда – прятать! Потому что пятьдесят дронов в руках умного человека – это оружие.
***
Нападение началось через четыре дня. Как и всё действительно плохое, оно сначала выглядело почти прилично.
На радаре появилась легкая транспортная шхуна без опознавательных огней, на запрос ответила гражданским кодом, попросила аварийную дозаправку, сослалась на сбой траектории и повреждение контура охлаждения. Даже голос у капитана усталый, вежливый, чуть раздраженный.
Гринько связался со мной из рубки.
– Макс, посмотри.
Я посмотрел.
– Не нравится мне это.
– Почему?
– Потому что они слишком стараются.
– Это не преступление.
– В космосе – почти да.
Он молчал секунду.
– Откажем?
Я посмотрел на экран, на траекторию шхуны, на слишком плавное снижение, послушал паузу перед ответом, заметил, как аккуратно они держались в слепой зоне внешней камеры.
– Уже поздно, – сказал я.
И в этот момент у них отключился гражданский код: очень честный был поступок с их стороны, почти трогательный.
На экране вспыхнула красная отметка, потом вторая, потом третья – маленькие десантные капсулы, отделившиеся от брюха шхуны и пошедшие к станции. Тревога завыла сразу и как-то без вдохновения. У нашей станции вообще всё было немного уставшим, даже система безопасности.
– Все в укрытие, – рявкнул Гринько в общий канал.
– Поздно, – повторил я, уже вставая.
– Карасёв.
– Да.
– Только не геройствуй.
– Это очень расплывчатая инструкция.
– Тогда конкретнее. Не дай им забрать Лизу!
Я уже бежал по коридору.
– Принято.
– И еще, Макс.
– Что?
– Себя тоже по возможности не отдавай.
Я усмехнулся.
– Вот это уже совсем сложновыполнимый приказ.
Связь оборвалась. Я влетел в ангар на полном ходу. Рой уже ждал. Сорок восемь дронов стояли на зарядных направляющих, еще два были на внешнем контуре. У меня был собран полный рабочий комплект. Я поднял обе руки, и мир привычно сузился.
Это всегда странное чувство: как будто тебя вдруг становится больше, чем один. Пять дронов ушли в вентиляционные шахты. Восемь – на внутреннюю оборону. Шесть – к шлюзу номер два. Десять – наружу, на слепой перехват капсул. Остальные остались со мной.
В голове раскрылся многоголосый металлический хор. Каждый сигнал – как укус, как вспышка, как короткая мысль. Обычный оператор захлебнулся бы на двенадцати. Хороший – на двадцати пяти. Я держал сорок восемь и чувствовал, как имплант начинает теплеть где-то под затылком.
На внешней камере первая капсула уже резала плазмой поверхность шлюзового кольца.
– Нет, – сказал я вслух, хотя говорить было не обязательно.
Шесть дронов ударили сразу. У сервисных машин плохие отношения с оружием, потому что его нет, но зато прекрасные – с точностью. Два срезали плазменный резак, один вошел в стык крепления, еще три разом ударили в стабилизаторы капсулы. Та дернулась, провернулась и, медленно кувыркаясь, ушла вдоль поверхности астероида, как пустая банка.
Вторая капсула села у склада. Третья – прямо возле аварийного шлюза. Они знали план станции. Это было ожидаемо и неприятно. Как почти всё в жизни.
Дверь ангара распахнулась. На пороге стояла Лиза. Конечно! Потому что в критический момент дети всегда оказываются ровно там, где взрослые их особенно не хотят видеть.
– Назад! – рявкнул я.