Лидия Гортинская – Дирижёр роя (страница 1)
Лидия Гортинская
Дирижёр роя
Дирижёр роя
Я никогда не любил астероиды, при этом не потому, что в них было что-то особенно плохое. Плохого как раз хватало везде. Просто астероиды всегда казались мне временным недоразумением природы: камень, который случайно не стал планетой, но почему-то решил, что и так сойдет.
Астероид Гамма-Нева-7 был именно таким.
Снаружи он был серый, рваный, весь в трещинах и старых ударах от метеоритов, будто космос много лет пытался его добить. Внутри, зато, прятались жилы палладия, редких силикатов и «тяжелого льда» из трития, за который в нынешние времена платили очень много. На поверхности стояло несколько куполов геологической станции, антенное поле, склад, ремонтный бокс и посадочная площадка.
Я работал там третий месяц. Формально я был оператором автономных сервисных систем, а неформально – человеком, которого геологи согласились у себя прятать.
Они не задавали лишних вопросов. Я тоже, ведь это вообще лучшая основа для человеческих отношений в космосе.
Начальника станции звали Семён Алексеевич Гринько. Он был геологом старой школы, то есть из тех людей, которые смотрят на камни с большим уважением. Его дочь Лиза приехала на станцию на каникулы. Ей – двенадцать. Она была слишком наблюдательной для спокойной жизни и слишком честной для удобного общения. Волосы у неё всё время выбивались из любого хвоста, а глаза были очень серьезными. Она везде таскала бумажную книгу Булычева про Алису и зачитывала лучшие, по ее мнению, моменты из нее, вслух.
Именно она первой поняла, что я не просто техник. Это случилось на шестой день.
Снаружи бушевала пылевая взвесь – не буря, конечно, на астероиде для бури нет атмосферы, но вполне достаточная мерзость, чтобы не выпускать наружу людей без необходимости. Геологи сидели в центральном модуле, спорили о составе породы и пили такой крепкий чай, что им, кажется, можно было протирать контакты.
Я был в ангаре, передо мной на магнитной платформе лежали сорок два сервисных дрона. Обычный человек сказал бы: одинаковые. Любой инженер сказал бы: мелкие, восьмилучевые, второй модификации, разведка и микромонтаж. А я видел другое – векторы, отклик, небольшие задержки в левом контуре у шестого, излишнюю самоуверенность тридцать первого, привычку семнадцатого чуть уходить вверх на повороте. Люди любят думать, что техника безлична. Это потому, что они не умеют слушать железо достаточно долго.
Я поднял ладонь, ничего эффектного со стороны не произошло. Я вообще не любил эффектов, от них всегда больше разговоров, чем пользы.
Просто в голове раздался привычный тонкий шум – как будто где-то за костями черепа, заработал рой мелких электрических насекомых. Имплант в моторной коре подхватил сигнал, наручные нейроинтерфейсы откликнулись, и дроны начали подниматься.
По одному, потом по трое, потом сразу группами. Они собирались в воздухе быстро и легко. Сначала я вытянул из них рабочую решетку для переноса груза. Потом – спираль. Потом, сам не знаю зачем, дракона.
Дракон получился хороший. Не страшный, конечно. Сорок два ремонтных дрона вообще плохо подходят для страшного. Зато он был узнаваемый: длинная шея, ребристая спина, крылья из светящихся контуров, хвост, который двигался очень плавно.
– Ничего себе, – сказала у меня за спиной Лиза.
Я не вздрогнул. Дирижёр роя, который вздрагивает при ребенке, – зрелище не то, чтобы невозможное, но профессионально обидное.
– Подкрадываться нехорошо, – сказал я.
– А делать дракона из рабочих дронов хорошо?
– Зависит от обстоятельств.
Она подошла ближе. Дракон медленно повернул голову, потому что я машинально дал команду на реакцию.
Лиза замерла.
– Он как живой.
– Нет, – сказал я. – Он как очень дисциплинированная коллективная иллюзия.
Она задумалась.
– Это почти то же самое.
Я покосился на нее.
– Тебе сколько, двенадцать? Ты не должна так разговаривать.
– А вы не должны делать драконов, если вы просто техник.
Вот за это дети и опасны, взрослые еще умеют для приличия не замечать очевидного.
Я опустил руку. Дракон рассыпался. Дроны на секунду зависли, потом перестроились снова.
– Смотрите, – сказала Лиза, уже почти шепотом.
Я и так смотрел и улыбался, ведь из дракона получились цветы, при этом, не один букет – это было бы пошло, нет, сорок два дрона развернулись в воздухе тонкими металлическими лепестками, светодиоды пригасли, контуры стали мягче, и над платформой поплыл целый сад – серебристый, невозможный. Что-то среднее между лилиями и воспоминанием о них.
Лиза дышала так тихо, будто боялась, что от громкого вдоха всё распадется.
– Как вы это делаете?
Я пожал плечами.
– Руками, головой.
– Это телепатия?
– Очень дорогая разновидность производственной дисциплины.
Она перевела взгляд на меня.
– Папа говорил, бывают такие специалисты. Дирижёры роя. Их готовят только в «Заслоне».
– Твой папа слишком много знает.
– Это потому, что он взрослый.
– Нет. Это потому, что он геолог и любит собирать редкости. Некоторые люди коллекционируют минералы. Некоторые – слухи. Некоторые умудряются совмещать.
Она улыбнулась. Потом снова посмотрела на рой.
– А сколько вы можете держать?
– В смысле?
– Сколько дронов сразу.
– Пятьдесят.
– Это много?
– Для человека – предел.
Она произнесла очень серьезно:
– А вы человек?
Я посмотрел на нее, потом осмотрел свои руки.
– Ну, сегодня, вроде, да.
Она кивнула, как будто это был приемлемый научный ответ. Потом открылась дверь ангара, и в проеме появился Гринько. Он оглядел меня, Лизу, цветы из дронов, снова меня и вздохнул с тем глубоким смирением, которое бывает только у отцов.
– Лиза!
– Я ничего не трогала.
– Это и пугает. Мешаешь работать.
Он вошел, сунул руки в карманы куртки и посмотрел на меня.
– Макс.
– Семён Алексеевич.
– Я, конечно, не специалист по красивым жестам, но, если ты так же ловко соберешь мне наружную геораму для сектора Б-12, я перестану делать вид, что не догадываюсь, кто ты такой.
– Я, между прочим, очень ценный вид.
– Да. Но ресурсоемкий.