Лидия Гортинская – Андроид, выйди вон! (страница 1)

Лидия Гортинская

Андроид, выйди вон!

Андроид, выйди вон!

Я терпеть не мог работать ночью. Думаю, это было прямо связано с моим отцом – вот уж кто был совой. Он мог лечь спать в шесть утра, а потом к десяти снова начинаться работать. Вы, конечно же, слышали про моего отца – психолога андроидов Фомия Геннадиевича Краснова?

Пятьдесят лет назад людей стало слишком мало. Не из-за войны – войны закончились. Не из-за эпидемии – медицина справилась и с этим. Просто люди перестали рождаться.

Сначала никто не волновался. Демографы говорили о «временной яме», правительства – о программах поддержки семей, религиозные каналы – о божественном испытании. Но через десять лет стало ясно: дело не в экономике и не в настроении общества. Что-то сломалось, рождаемость падала как лифт с оборванным тросом.

Тогда и появилась программа «Антропоид». Люди начали создавать не роботов – роботов человечество делало уже двести лет, – и не киборгов. Это были искусственно выращенные люди: синтетические ткани, настоящая кровь, гормоны, иммунитет, старение, сон. Их тела не печатали целиком и не собирали как мебель. Их выращивали поэтапно, как выращивают живой организм, только быстрее и под контролем. Мышцы крепли, кости удлинялись, внутренние органы дозревали. Андроид не возникал на свет тридцатилетним бухгалтером с готовой биографией. Его создавали ребенком – обычно лет шести.

Такой возраст выбрали не случайно. Младше – слишком хрупкая нервная настройка, слишком много базовых функций приходилось собирать вручную. Старше – личность выходила негибкой. В шесть лет существо уже умеет говорить, учиться, привязываться, бояться, врать, играть, запоминать. И главное – еще способно расти.

Поэтому андроиды росли почти как люди. Их кости уплотнялись, ткани обновлялись, гормональная система перестраивалась по возрасту. Детство у них было ускоренным только на самых ранних этапах, а потом их выпускали в обычную среду: школы, семьи, интернаты, приемные программы. Считалось, что личность нельзя вырастить в колбе. Ее можно только создать, а дальше она должна воспитываться в обществе.

Единственное, что у андроидов было по-настоящему не человеческим, – мозг. Не механический в старом смысле, и не биологический. Скорее, электрический. Люди научились выращивать для них сложные нейропроводящие матрицы – нечто среднее между живой тканью и вычислительной схемой. Такой мозг работал на токе, импульсах и биохимической поддержке сразу. Он умел учиться, забывать, достраивать ассоциации, видеть сны и формировать характер. Но у него был неприятный недостаток: он слишком хорошо умел перестраиваться.

Человеческий мозг тоже ломается под страхом, виной или болью. Но у андроидов ранних серий электрическая архитектура иногда реагировала на травму слишком буквально. Контуры памяти могли замыкаться не там, эмоциональные реакции – ломаться, а отдельные защитные механизмы разрастаться в целые автономные блоки. Проще говоря, человек после потрясения мог сойти с ума. Андроид – еще и перекроить себя заново. Именно поэтому они «глючили» так, как люди не глючат: не просто теряли равновесие, а иногда начинали жить по внутренней логике, которую сами же не понимали.

Их назвали андроидами, потому что нужно было какое-то слово. Научные термины были длинные, чиновничьи – уродливые, религиозные – опасные. А слово «андроид» всех устраивало ровно до тех пор, пока не выяснилось, что оно слишком удобное для тех, кто хочет считать человека вещью.

Сначала андроиды были рабочей силой. Потом – населением. Через двадцать лет они составляли почти треть жителей планеты.

И тогда начались суды. Андроиды требовали признать их личностями. Правительства пытались доказать, что это – имущество. Философы внезапно стали самыми востребованными людьми на Земле.

В итоге приняли «Хартию равенства сознаний». Андроиды получили те же права, что и люди. В том числе право не сообщать, что они андроиды.

Последний пункт оказался важнее всех остальных. Потому что ранний опыт показал простую вещь: если ребенку с шести лет твердить, что он искусственный, собранный и «не совсем настоящий», личность вырастает неустойчивой, либо слишком покорной, либо слишком сломанной. Поэтому большинству андроидов не сообщали об их природе вообще. Им давали документы, семьи, школы, детские воспоминания – иногда полностью настоящие, иногда созданные, иначе психика проваливалась бы в пустоту. Формально это называли защитой права на идентичность. Неофициально – единственным способом вырастить существо, которое не сломается под вопросом «кто я такой» раньше, чем научится на него отвечать.

Вот тут и понадобились такие люди, как мой отец. Психология андроидов оказалась куда сложнее, чем их создание.

Отец говорил, что андроиды рождаются не в лаборатории – они рождаются в обществе. Их личность формируется так же, как у нас: страхами, привычками, воспоминаниями, общением и друзьями. Именно поэтому обычные тесты Тьюринга для роботов перестали работать. Недостаточно было понять, умеет ли существо говорить как человек. Надо было понять, не ломается ли у него внутри та электрическая часть души, которую мы так и не научились создавать без ошибок.

Отец придумал новые тесты. Теперь их называют тестами Тьюринга–Краснова. И, если результат положительный – значит перед тобой андроид, который сбоит. Тогда вызывают меня.

Формально я провожу деактивацию. Неформально – да, я его выключаю.

И вот я поднимался пешком на двадцатый этаж офиса в три утра только потому, что какой-то человек взял в заложники парочку офисных трудяг. Особенно мне понравилось, что они работали ночью. Полиция отключила все лифты и оцепила все вокруг. Иногда через окна я видел скользящие по мне красные точки лазерных прицелов, которые провожали меня. Наконец, я вышел в коридор и услышал:

– Стоять, прешь куда?

Я закрыл глаза и выдохнул, потому что в три утра мой мозг сладко спит, он не готов ругаться не то, что с простым патрульным полиции, а даже с дьяволом. Я молча достал удостоверение и протянул ему. Он уставился на буквы:

– Эрланг Фомиевич, – провозгласил он. – Краснов.

Я сжал зубы и кивнул – общение с людьми – не мой конек.

– Я не должен никого пускать, – заявил патрульный Смирнов, как было указано у него на кармане формы.

Я пожал плечами и решил спускаться, но услышал крик:

– Краснов, сколько можно? Мы тебя ждем уже полчаса!

Голос у лейтенанта Катерины Платовой был такой, будто она не кричала, а просто констатировала факт: гравитация существует, ночь длинная, Краснов опять тормозит.

Я повернул голову. Она стояла в конце коридора, маленькая, в слишком большой бронежилете. Свет из аварийных ламп делал ее волосы почти белыми. В одной руке у нее был планшет, в другой – чашка. Она сделала глоток и поморщилась так, будто напиток ее лично оскорбил.

– Пропусти его, Смирнов, – сказала она. – Он наш. Только тормозит. Он всегда такой.

Патрульный посмотрел на меня, потом на нее.

– А если он андроид?

– Тогда это самый ленивый андроид в истории, – сказала Платова. – И нам повезло.

– Проходите, – буркнул он.

Я подошел к Платовой.

– Полчаса, – сказала она, глядя на меня снизу вверх. – Ты живешь в десяти минутах.

– Я поднимался пешком наверх.

– Есть же лифты.

– Вы их отключили.

Она тяжело вздохнула и снова отпила из чашки.

– Когда-нибудь, Краснов, я вызову тебя днем. Просто ради эксперимента.

– Я буду спать.

– Я заметила.

Она протянула мне планшет.

– Один заложник мужчина, бухгалтер. Вторая – менеджер по закупкам. Оба живы. Пока.

– Нападавший?

– Мужчина. Около сорока. Без требований.

– Оружие?

– Пистолет.

– Настоящий?

Она пожала плечами.

– Ты же у нас специалист по настоящему и ненастоящему.

Я посмотрел на нее.

– Ты думаешь, андроид?

Патова снова сделала глоток. Я знал, что она пьет только чай.

– Краснов… – сказала она устало. – Человек, который берет заложников в три утра в бухгалтерии, уже подозрительный. Но есть нюанс.

– Какой.

Она наклонилась ближе и понизила голос.

– Он сказал, что не знает, человек он или нет.

Я потер переносицу.

– Отлично.

– Я так и подумала, что тебе понравится.

– Он сам это сказал?

– Да.

– Дословно?