Лидия Гинзбург – Записки блокадного человека (страница 38)

Он тщательно культивирует какие-то боковые и вторичные свои пристрастия и свойства, которые дают ему иллюзию особости. И жадно спешит их объективировать в разговоре. Это его технические способности, умение все делать руками (психологически интересно как парадоксальная необычная черта в гуманитаре), его запасливость, переходящая в бытовое коллекционерство, его способность привязываться к бытовым вещам до невозможности без них обойтись. Его азартность (приоткрываются затаенные страсти) и, конечно, его книжничество, которым он гордится как выходом в высшее и бескорыстное среди цинического бытия. И в самом деле, он – дистрофик – покупал книги в ущерб покупкам еды. О своих книгах, бытовом коллекционерстве, привязанности к вещам он говорит как о маниях. Ему нужна эта маниакальность как признак особости, некоторой, хоть маленькой, избранности (чудачество), как эрзац утаенной автоконцепции и глухой намек на загнанную в глубину «психологию».

Намек действительно очень глух. Он очень много – не по-мужски много, это делают глупые мужчины, а он, скорее, – умный – рассказывает о себе, своих интересах и обстоятельствах. Но нужно знать его много лет и в прошлом, чтобы догадаться, что за этим есть еще подводная психология.

Разговор с этим человеком о будущем. У него, конечно, наилучшие общегражданские пожелания, но кровно интересует его другое. Две подводные темы: вожделение хорошей жизни, которая и раньше давалась слабо, с большой натугой, потом рухнула, а теперь годы проходят, того и гляди старость, удастся ли еще что-нибудь урвать. Вторая тема – травма неучаствующего человека.

Как вы это все себе представляете?

Оттер при этом подразумевает то, что его занимает, – проблемы гражданского самосознания, морального становления. Но тот отвечает совсем не в морально-политическом плане.

Не думаю, чтобы что-нибудь существенно для нас изменилось. С работой будет трудно. Впрочем, вероятно, определится разница между хорошей и плохой работой, жесткая качественная дифференциация (американизм), чего в общем не было. (Оттер про себя удивляется обдуманной практической постановке этой проблемы, которая ему не приходила в голову. Этот человек думает не о будущих формах самосознания, но думает – и с толком – о том, как он будет жить, как ему выйти из того социально-пониженного положения, в котором он очутился.)

Но жизненные наслаждения будут долго еще трудно достижимы, а к ним будет огромная тяга (это обобщение исторического опыта, но главным образом ему хочется, чтобы его вожделения были всеобщими вожделениями, следовательно, социально узаконенными – не ниже нормы). И вообще все всё захотят забыть. О мертвых будут вспоминать официально, но на самом деле все как можно скорее постараются завести себе все новое – привязанности, семьи, друзей, интересы (психологическое обобщение, порожденное мучительным желанием отдыха и хорошей жизни. Проекция своих желаний на всеобщее поведение, оправдывающая эти желания).

Оттеру все-таки хочется знать, как Ар. будет реагировать на разговор о растущем гражданском самосознании и накоплении социальных ценностей. Он завязывает эту тему.

Ар. (невнимательно слушая): Конечно. Это безусловно. Но интересно, какое количество воюющих сейчас мужчин и женщин – вернется? Это будет самый интересный человеческий материал. С психологией во многом испорченной, нарциссической; и все-таки самый ценный, прошедший отбор.

К этому он в ходе разговора возвращается упорно, несколько раз. Видно, что это его лично и практически волнует. Это вторая подводная тема. Это страх человека, физически трусливого, который может попасть на фронт, над которым это висит, и он с простодушием испуга, ищущего облегчения, хочет услышать от собеседника, что тот думает о возможных шансах возвращения. Он знает, что, скорее всего, не услышит ничего успокоительного. Но все равно аффект страха ищет разряжения в словах, хотя бы самых косвенных и замаскированных, – ведь признаться нельзя. И в то же время это страх человека, который может не попасть – и хочет не попасть – и боится этих людей, которые вернутся хозяевами и за то, что они видели смерть, захотят как можно больше жизни и оттеснят других, неучаствовавших. Он видит их именно с этой стороны. С такими же, как у него, вожделениями, но с гораздо большими возможностями и правом реализации. В этой теме есть эмоциональная взволнованность, но есть и вполне практический подход, удивляющий Оттера, – это проблема конкретного распределения работы и наслаждений. Это конкретность человека, который уже много и унизительно добивался хорошей жизни, все потерял, и теперь практически думает над возможностями восстановления.

Разговор у зубного врача

Сижу. Входит Мирошниченко.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. (Чисто ритуальные реплики.)

Практическая реплика: Вы на который час?

– Я на десять. Не вышло у меня. Теперь хочу узнать (боится, что перебьет очередь).

М.: Погода сегодня какая прекрасная…

(Очевидно, несмотря на свою хамоватость, М. принадлежит к числу людей, стесняющихся молчать в таких случаях. Хотя мог бы и помолчать с почти незнакомым человеком. Бессознательно прибегает к классическому зачину.)

– Да, только холодно все-таки. Резкий ветер.

– На солнце все-таки тает. Зима теплая какая была.

– Да зимы почти не было. Немного в феврале морозы.

(Имманентное движение разговора. Собеседники довольны, что есть возможность его продвигать.) (Возможность очень скоро иссякает. Собеседник ищет перехода. Военная природа иерархии наводит на возможность перехода от погоды (вечная тема) ко всеобщей теме момента. Посредствующим звеном служит личная тема собеседника. – Это акт вежливости в говорении собеседнику приятного (такой же вековечный импульс разговора, как и говорение неприятного); и приятная уверенность в том, что поскольку задета личная тема собеседника, то движение разговора на некоторое время обеспечено.)

– О неблагоприятном воздействии теплой зимы на операции.

– Подтверждает, было бы гораздо эффективнее; то же на юге (с удовольствием поддерживает тему как принадлежащую к сфере его реализации и дающую ему возможность авторитетно высказываться).

– Здесь подзадержалось (ассоциативное продолжение возможной темы, но с проступающим личным желанием узнать. Эмоциональная подоплека – страх, желание его рассеять).

– Нельзя же все время (Иллюстраци). – Такого же порядка, как и предыдущий, вопрос о фронте. – Ответ. (На этом отрезке разговора у собеседника личный момент самоутверждения состоит еще в том, что он, такой как есть, беседует наравне на политическо-патриотическую тему, как одинакомыслящие, с М., партийным <…>, в свое время <…>, ныне <…> и т. д. и т. д. холуйские удовольствия.)

(Движение приостанавливается. Очень много об этом расспрашивать неудобно. Собеседник ищет переход. И так же, как с погодой, подворачивается классическая формула перехода – общие знакомые. В данном случае это общие знакомые с почти незнакомым человеком, то есть взятые просто по признаку принадлежности к той же организации. Следовательно, выступают их общие признаки, признаки ситуационные. Это ленинградская ситуация, проблема возвращающихся. В фактическом замечании собеседника уже заранее подразумевается ленинградское осуждение возвращенцев и чувство злорадного превосходства над их ухищрениями в виде командировок и проч. Известно (по публичным выступлениям), что эта тема волнует М., следовательно он должен клюнуть и повести дальше. Опять холуйское удовольствие от того, что этот политически подразумеваемый окрашенный разговор ведем «мы с М.», мы ленинградцы.)

– Здесь сейчас в командировке масса народу – Каверин, О., Герман, Федин (клюнуло).

– Да, К. прилетел, уехал. Неизвестно, что делает. Вообще трус (прямое осуждение). Герман, тот хоть в Северном Флоте работает, все-таки кое-что сделал (снисходительное одобрение с сознанием превосходства). В общем, все они оторвались (ср. публичное выступление на пленуме).

Собеседник: (подогревая тему, льстящую ему, «мы ленинградцы») наводит на Федина.

М.: Ведь он ничего за три года не сделал (та же иерархия).

– Ну, на него не похоже, чтобы он лично испугался (дальнейшее проталкивание темы. Самоутверждение в том, что в разговоре «мы с М.» он может оценивать храбрость, притом признанного человека.)

М.: Нет, не то, что лично испугался. Но растерянность. Оторвался. Неужели он за три года не нашел, что сказать о войне. Он тут проездился по железным дорогам. Был на заводе. Потом пошел в Мариинский театр. Там ремонт. Написал, что там остался какой-то последний резчик или позолотчик, который исправляет плафон. Все это очень хорошо, но ведь он только это увидел (оторвавшаяся интеллигенция).

– А так ничего другого и нельзя увидеть. Я вообще не верю в эти гастроли. Знаменитое собирание материала. Чтобы понять что-нибудь, надо быть, работать в этом месте. Если человек приедет на завод, на корабль, на фронт даже – что он может увидеть?

– Ничего.

– Если вы что-нибудь узнали, то потому что все время с этими летчиками.

– Я даже и по разным частям отказался ездить. Я уж этих людей так знаю, какие они. Какие у них где дети есть.

– Точно так же, чтобы понять, что делалось в Ленинграде, надо было тут жить…