Лидия Денворт – О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей (страница 19)

Всякому, кто интересуется изучением отношений, известно, что временем расцвета Института социальных исследований был конец семидесятых и начало восьмидесятых годов. Социологи, психологи, экономисты, специалисты в области здравоохранения собрались под крышей этого учреждения, чтобы обдумать методы объективной оценки социальной жизни людей. Блестящие ранние статьи о стрессе, связанном с профессиональными нагрузками, уже снискали Хаузу славу первопроходца в области изучения социальной поддержки, и социально-психологическая сторона жизни была в то время единственным предметом, который его по-настоящему интересовал. Когда он прочитал статью Беркман и Сайма, в которой было высказано предположение, что социальные отношения оказывают мощное долговременное влияние на физическое состояние людей, он подумал: «Черт, а это интересно»[128].

Хауз разыскал старые данные по долговременному исследованию в Текумсе, которое было ему хорошо знакомо со времен аспирантуры; он сопоставил данные о социальных отношениях испытуемых с информацией о состоянии их здоровья и о смертности. Так же, как в Аламиде, люди с наименьшим числом социальных связей с большей вероятностью умирали в более молодом возрасте.

Очень скоро Хауз убедился в том, что за всем этим кроется нечто куда более значимое и важное. Он мобилизовал своих младших коллег, и они просеяли всю (достаточно, правда, скудную) литературу по этому вопросу, выискивая масштабные, репрезентативные популяционные исследования, опираясь на которые можно было сравнить данные по смертности за шесть или более лет. Нашлось только шесть таких работ. Три из них были выполнены в Соединенных Штатах (в округе Аламида, в Текумсе и в округе Эванс в Джорджии), три других – в Скандинавии. Совпадение результатов было поистине сверхъестественным. «Было такое впечатление, что если показать эти результаты людям, то они сказали бы, что мы все это подтасовали», – вспоминает Хауз. Степень риска варьировала, но в целом выходило, что социальная изоляция повышает смертность приблизительно вдвое.

В своих первых выступлениях на эту тему ученый использовал диапозитивы – в то время еще не был изобретен PowerPoint – и накладывал их друг на друга, начиная с Аламиды, так что, когда все диапозитивы были спроецированы на экран, получались вторящие друг другу параллельные линии, демонстрировавшие тесную корреляцию между низкой социальной интеграцией и высокой смертностью. Такой метод показа действовал как бой колокола и всегда сильно впечатлял аудиторию. Хауз, знавший, что главный редактор Science в то время искал статьи на социологические темы, позвонил ему и сказал: «Думаю, у меня для вас кое-что есть».

Статья, которую Хауз и его коллеги Дебра Амберсон и Карл Лэндис опубликовали в Science в июле 1988 года, стала тревожным сигналом о том, что социальные отношения связаны со здоровьем[129]. Для установления точки отсчета Хауз поинтересовался другими известными факторами риска, такими как курение и ожирение. Когда же он сравнил смертность от всех причин среди курящих и некурящих и смертность от всех причин среди социально изолированных и социально интегрированных лиц, то обнаружил, что степени риска в обоих случаях соотносятся как два к одному. То же самое ученый проделал в отношении других факторов риска и сделал впечатляющий вывод: «Обнаруженная динамика позволяет предполагать, что социальные отношения, точнее относительное отсутствие таковых, представляют собой основной фактор риска для здоровья – соперничая с такими общеизвестными и подтвержденными факторами, как курение, артериальная гипертония, повышение содержания липидов в крови, ожирение и отсутствие физической активности».

Однако эти результаты можно было толковать двояко; возникла проблема курицы и яйца. Действительно ли отсутствие социальных отношений является причиной повышенной заболеваемости и смертности? Или, быть может, нездоровые люди меньше склонны к установлению и поддержанию социально значимых отношений? Был и третий вариант: возможно, личности, склонные к мизантропии, предрасположены одновременно и к установлению меньшего числа дружеских связей, и к повышенной заболеваемости. Хауз и его коллеги упорно держались версии курицы. Они утверждали, что социальные отношения определяют возникновение проблем со здоровьем, а не наоборот. Правда, в статье не говорилось – потому что в то время этого еще никто не знал – о том, как и почему социальные отношения обладают таким мощным воздействием на здоровье. Важны ли в этой связи отношения всех типов в равной степени? Что играет более важную роль – количество или качество? Достаточно ли одного фактора социальной поддержки для объяснения этих эффектов? Эти вопросы оставались без ответа еще несколько десятилетий.

Статья тем не менее привлекла внимание многих. Она попала в газетные и журнальные заголовки по всей стране и вызвала большой интерес. И почему бы ей было его не вызвать? Весть о том, что общение с добрыми друзьями и любящими родственниками так же важно для здоровой жизни и долголетия, как отказ от курения, была для службы здравоохранения чем-то вроде скачки Пола Ревира[130], и Хауз отлично это понимал. «Это была блестящая догадка Джима», – говорит Амберсон, ныне работающая социологом в Техасском университете в Остине. У Хауза вспыхивают глаза, когда он вспоминает об этом: «Наша статья придала драматической интриги всему этому делу».

Оглядываясь назад, Хауз признает свое заявление очень смелым, но полагает, что весомость ранних данных вполне оправдывала эту дерзость. И он оказался прав. Выполненный психологом Джулианной Холт-Лунстад в 2010 году метаанализ, в котором были объединены данные не шести, а 148 исследований с более подробными данными о 308 тысячах человек, показал пятидесятипроцентное снижение показателя смертности среди людей, обладающих более тесными и устойчивыми социальными отношениями[131].

«После подтверждения факта все это кажется самоочевидным и интуитивно ясным, – заявляет Хауз. – И почему, черт возьми, мы не поняли этого раньше, да что говорить, даже не думали об этом?»

Одним из многих специалистов, которых статья Хауза вдохновила на обдумывание результатов, был социальный психолог Джон Качоппо. В то время Качоппо занимался коммуникацией и методами убеждения, изучая, как люди формируют и меняют свое отношение ко всему на свете, от одноразовых бритв до здравоохранения. Когда в 1989 году Качоппо был приглашен на должность профессора в Университет штата Огайо, он уже интересовался проблемами психофизиологии, а именно использованием физиологических параметров как возможных индикаторов состояния психики.

В 1890 году Уильям Джеймс предположил, что чувства каким-то образом связаны с физиологией. «Даже тень эмоции, какой бы слабой она ни была, не может иметь места без отголоска в теле, отголоска уникального, если взять его во всей его тотальности, отголоска такого же отчетливого, как и в душевном настроении»[132]. Однако главная проблема заключалась в том, как адекватно и надежно измерить и интерпретировать столь тонкие изменения. В течение десятилетий эта идея порождала противоречивые выводы и несбыточные надежды[133].

За сто лет ситуация изменилась весьма незначительно. Но Качоппо был неустрашим. Жаждущий научного познания с религиозным экстазом, он обожал вызовы. Качоппо выкрасил стену своей комнаты в общежитии в черный цвет, чтобы можно было мелом записывать на ней идеи, а потом всю ночь их обсуждать со своим однокашником. «Работать с Джоном было словно летать на пушечных ядрах», – говорит один из его коллег[134].

Качоппо был убежден, что ученые обязаны объединить работу с телом и работу с психикой, и его интерес к этим вопросам был созвучен идеям начавшейся научной революции. Нейробиология преобразилась в 1990-е, так называемое десятилетие головного мозга; рывок был обусловлен появлением новых мощных технологий. Магнитно-резонансная томография, позитронно-эмиссионная томография и другие методы визуализации позволили заглянуть внутрь черепа живых людей и животных и попытаться связать функциональную активность мозга с его анатомической структурой. Но Качоппо считал, что этого недостаточно. Он призывал к исследованию на многих уровнях – от мозговых извилин до структуры общества. «Мозг существует не сам по себе, но как фундаментальный компонент человека, который развивается и стареет, а сами люди являются простыми актерами в театре жизни», – писали он и его коллега Гэри Бернтсон в 1992 году. «Невозможно отрицать, что этот театр жизни социален по своей природе еще с тех пор, как дитя находится в утробе, с детско-материнской привязанности и чувственного опыта раннего детства и вплоть до глубокой старости, одинокой или же скрашенной социальной поддержкой, заботами семьи и общества». Качоппо и Бернтсон полагали, что эти проблемы требовали нового подхода и даже создания новой отрасли – «социальной нейробиологии»[135].

Как социальные психологи, так и нейрофизиологи поначалу противились самой идее социальной нейробиологии на том основании, что специалисты этих двух сфер едва ли могут что-нибудь сказать друг другу; это сопротивление помогает объяснить, почему никто не видел связи между социальными отношениями и телесным здоровьем. Тем не менее социальный психолог Качоппо и нейрофизиолог Бернтсон стали работать вместе (их сотрудничество продолжалось до кончины Качоппо в возрасте 66 лет в начале 2018 года).