Лидия Чарская – Юркин хуторок (страница 2)
– Кто она – эта странная маленькая Мая? – рассуждала по дороге девочка. – И откуда взялась она? Надо будет узнать, нет ли у приказчика Андрона или у кучера родственницы, какой-нибудь щалуньи-девочки, которая подшутила над нею, Лидочкой, назвавшись феей. – Что она не фея, это Лидочка отлично знала. Отец Лиды постоянно занимался со своей слепой дочерью, со слов знакомя ее с разными науками, поэтому Лидочка была достаточно образованна, чтобы не поверить в существование фей и всего сверхъестественного на белом свете. Но кто же, однако, эта девочка?
В то время как слепая Лидочка неожиданно встретила странное маленькое существо, назвавшее себя феей Маей, ее три брата успели обежать скотный двор, заглянуть в хлев к коровам и свинке, помещавшейся по соседству в обществе своих двенадцати поросят, розовых и нежных, еще не обросших щетиной. Мальчики приходили в восторг решительно от всего: им нравились и поросята, и Буренка, доверчиво бравшая хлеб из рук, и красноносый индюк, важно разгуливающий по двору, и семейство цыплят, следовавшее с пронзительным писком за своей матерью-хохлаткой. Но больше всего возбудили их любопытство конюшни. Кроме тройки вороных, там еще стояли четыре верховые лошадки и четыре рабочие. Особенно привлекал внимание детей один гнедой верховой конек. Коня звали Востряк, и он как нельзя более оправдывал это прозвище: он поминутно вертел головою, махал хвостом и ржал так, точно хотел этим ржанием по-своему, по-лошадиному, приветствовать своих новых господ.
Из конюшни дети побежали на задний двор, где находилась голубятня, помещавшаяся как раз над домиком скотницы Аксиньи.
– Можно посмотреть голубей? – обратился вежливо Сережа к краснощекой и толстой хозяйке избушки, входя к ней в горницу по шатким ступеням крылечка.
– Пожалуйста, молодые господа, пожалуйте! – проговорила Аксинья, низко кланяясь барчукам. – Митька, а Митька, – закричала она резким, пронзительным голосом, – и где ж это ты запропастился? Сведи господ на голубятню. Слышишь, что ль?
Но невидимый Митька не откликнулся на призыв Аксиньи, и мальчикам пришлось подниматься одним по узкой и скользкой лесенке в мезонин домика.
– Да где же голуби? Их нет! – разочарованно протянул Сережа, заглянув в темный мезонинчик под крышей.
– Нет голубей, – в тон ему грустно протянул Бобка.
– Стойте, а это что? – произнес шепотом Юрик.
Его зоркие глаза отыскали в углу небольшое гнездышко, свитое под балкой, и в нем четырех еще не оперившихся птенчиков-голубков, пищавших на разные голоса.
– Ах, прелесть! – вскричал, всплеснув ручонками, Бобка. – Возьмем их к себе в детскую непременно.
– И будем их кормить молоком, – подхватил Сережа.
– И глуп же ты, Сережа! – насмешливо произнес Юрик. – А еще старшим называешься. Ну где же это видано, чтобы голуби, как котята, молоко пили?
Сережа сконфузился.
– Возьмем их с собою! – тянул Бобка и протягивал ручонки к гнездышку.
– Оставь, я сам! – оттолкнув его, проговорил своим резким голосом Юрик, и бросившись ничком на ворох соломы, он в свою очередь потянулся рукою за гнездом.
Тут произошло нечто совсем неожиданное. Ворох соломы зашевелился, словно живой, под Юриком, и из-под него высунулась белобрысая головенка с потешными пышными вихрами и маленьким носом, торчавшим на детской грязной рожице в виде пуговицы.
– Не трожь голубей, тебе говорят! – произнес вихрастый мальчик. – Голуби мои, и худо тебе будет, коли что ежели…
– Вот тебе раз! – протянул изумленный Юрик, в то время как Бобка со страхом попятился к двери. – Вы из каких же будете, господин хороший, и чего же вы бранитесь, с позволения сказать?
Вихры отчаянно зашевелились, и нос-пуговица окончательно вылез из-под соломы. Обладатель этого носа оказался небольшим пузатым босым человечком в грязной, заплатанной в нескольких местах рубашонке. У него было какое-то задорное и в то же время недоумевающее выражение лица.
– Кто ты такой? – спросил Юрик, удивленно глядя на этого курносого и вихрастого мальчугана.
– Кто? Я-то? – переспросил мальчуган.
– Ты-то!
– Я-то – Митька! А вот ты-то кто будешь? – произнес далеко не миролюбивым тоном курносый человечек.
– А я – Юрик, – отвечал маленький барчук, с трудом удерживаясь от смеха при виде этой забавно воинственной рожицы. – А это Сережа, – указал он на старшего брата, – а этот – Бобка, – протянул он палец в направлении рыженького мальчика, забившегося от страха в уголок.
– Бобка… имя-то словно собачье! – протянул с глупой усмешкой пузатенький Митька и вдруг снова неожиданно рассердился: – А пошто вы, ровно воры, в мою голубятню забрались?
– А пошто ты, как разбойник, в соломе спрятался? – передразнивая его, спросил Юрик.
– Боялся я! Тетка Аксинья меня била, шибко била… Велела коров пасти, а я убег.
– Зачем же ты убег? – спросил Юрик.
– А тебе што за дело?
И Митька воинственно выпрямился и даже сжал в кулаки свои грязные ручонки. Но как раз в эту минуту раздался пронзительный крик внизу:
– Митька-а! Митька-а! Куда ты провалился?
– Ахти, беда мне! – вскричал Митька и снова нырнул в солому. – Прибьет она меня, прибьет беспричинно. У нее первое дело – за вихры таскать.
– А ты не бойся. Мы тебя не дадим в обиду, – успокоил его Юрик.
– Это кто? Ты-то?
– Да хоть бы и я!
– Во! Так она на тебя и посмотрит.
– Батюшки! Да она сюда идет, – прошептал испуганно Сережа.
– Беда, беда! – вскричал Митька и с головой ушел в свою солому.
Действительно, ступени скрипели под тяжестью Аксиньи, и не успели мальчики переглянуться между собою, как ее тучная фигура показалась на пороге мезонина.
– Ну, полюбовались на голубков, барчата! – произнесла она вкрадчивыми певучим голосом, каким обыкновенно говорят простолюдинки, когда желают показаться ласковыми и добрыми. – Голубки-то улетели.
– Да, – произнес лукаво Юрик, искоса поглядывая на чуть шевелившуюся в углу кучу соломы, – и Митька ваш улетел вместе с ними.
– Митька? Да нешто вы его знаете?
И, не дожидаясь ответа, Аксинья стала жаловаться на Митьку: и лентяй-то он, и грубиян, и разбойник, совсем он от рук отбился и сладу с ним никакого…
А курносая рожица в это время выглядывала из своего убежища под соломой и корчила такие уморительные гримасы, что три мальчика едва могли удержаться от смеха.
– Митька ваш племянник? – спросил Юрик толстую Аксинью.
– И-и… какой он мне племянник, детушки! Просто он сирота бездомная, и приняла я его к себе по своей доброте, а он, заместо того чтобы помочь мне в чем по хозяйству, только проказничает. Невмоготу мне с ним!
И, говоря это, толстая Аксинья, раньше чем кто-либо из детей мог предвидеть это, тяжело уселась на кучу соломы, под которой притаился злополучный Митька. Уселась и тотчас же вскочила на ноги как ужаленная. Глаза ее, выпученные и испуганные, стали совсем круглые от страха, рот широко раскрылся.
– Разбойники! – завопила на весь двор и даже на весь хутор Аксинья. – Разбойники, режут! Караул! – и со всех ног бросилась вон из мезонина, оставив в голубятне трех громко хохочущих мальчуганов.
– Ну, таперича держись! – вскричал, вылезая из своей соломенной засады, Митька. – Коли узнает, што это я ее испужал – прибьет меня… как Бог свят – прибьет!
И прежде чем мальчуганы успели опомниться, он кубарем слетел с лестницы, и через минуту его потешную маленькую фигурку можно было видеть бегущею по полю от хутора к лесу.
Мальчики перестали смеяться и искренно пожалели сироту-Митьку, которому, должно быть, несладко жилось у его сердитой названой тетки. Потом они занялись птенчиками. Они решили оставить маленьких голубков в голубятне и навещать их как можно чаще, а заодно навещать и Митьку, успевшего сильно заинтересовать детей Волгиных.
ГЛАВА 2
Старший лесничий и его внучка. Юркино слово. В лесу. Митькины страхи. Снова фея Мая
На балконе небольшого лесного домика сидит старый седой господин в темном халате и круглой шапочке на голове. Старик весь погрузился в чтение газеты. А кругом него глухо шепчут старые ели, стройные березки и трепещущие осины… Солнце настойчиво проникает сквозь кружево листвы и нежными лучами ласкает старика. В этом густом, вечно что-то шепчущем лесу так хорошо и уютно! И маленький лесной дом кажется какой-то хорошенькой игрушкой среди громадного старого леса, в его густой, непроходимой чаще. А на опушке этого леса стоит большой княжеский дом. Его почти не видно сквозь стволы часто разросшихся деревьев, и он стоит одинокий, уже чуточку развалившийся, точно безмолвный сторож старого леса.
Старик сложил газету и задумался. Мало-помалу сон подкрался к нему, и он забылся дремотой, уронил голову на грудь.
Но недолго пришлось спать обитателю лесного домика. Невдалеке, в чаще молодого ельника, послышалась звонкая песенка:
И большой лист влажного от росы папоротника упал на колени спящего.
Старик открыл глаза и улыбнулся.
– Это ты, Мая? Ты, моя плутовка?
Маленькие елочки быстро раздвинулись под чьей-то рукой, и то же странное кудрявое и смеющееся существо, появление которого так удивило Лидочку Волгину в саду на хуторе, с хохотом выскочило из чащи ельника и повисло на груди старика.
– Мая! Шалунья дорогая! Маленькая фея! Что скажешь новенького?