Лидия Чарская – Дом шалунов (страница 5)
Солнце стояло высоко на небе, когда еще сонный Миколка почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Он вскочил, протер глаза. Перед ним Кудлашка: тянет его за рубаху.
– Миленькая! – шепчет Миколка и чмокает Кудлашку в ее холодный влажный нос.
Потом решительно встряхивается, оправляется и, обратившись к Кудлашке, говорит:
– Ну, брат, таперича мы махнем дальше, в лес. Куда-нибудь да выйдем. Идет, што ли?
Кудлашка тявкает, точно хочет сказать:
– Куда хочешь веди, всюду пойду за тобою! И оба пускаются в путь.
Солнце печет. Но жара не чувствуется. Деревья кругом высокие, ветвистые и дают тень. Зато нечто другое начинает мучить Миколку и Кудлашку.
Это голод. Не поужинав с вечера, мальчик чувствует пустоту в желудке. Чувствует голод и Кудлашка; она уже не прыгает, довольная, как прежде, а идет, уныло опустив голову, подле своего маленького хозяина. А лес, как нарочно, становится все гуще и гуще. Мало надежды скоро выбраться из него. Миколка приуныл. К голоду присоединяется и жажда. Под ложечкой сосет. Язык стал тяжелый и шершавый. И пить, и есть хочется нестерпимо.
Вот солнце ниже. Вот оно красным огненным шаром спустилось к верхушкам деревьев. А они все идут.
– Господи! Поесть-то как охота! – срывается с губ Миколки, и он с тоскою оглядывается на своего друга.
Четвероногий друг глядит на Миколку печальными глазами. Глядит и визжит.
Но вот лес стал редеть понемногу.
Мальчик приободрился. Вдали заблестело что-то.
– Речка! – вскричал Миколка. – Чуешь, Кудлашка, – речка близехонько? Верно, и жилье есть. А где жилье – там и еда, вестимо! Чуешь?
Кудлашка тявкнула и помчалась вперед. За нею, собрав последние силенки, побежал и Миколка.
Лес еще поредел. Светлая полоса реки засверкала ближе. Кудлашка метнулась к ней. За нею Миколка.
Оба скатились кубарем к воде. Стали жадно пить, лежа на берегу. Вода бежала под самым лицом мальчика. Ее серебристые струйки искрились в лучах заходящего солнца. От этого постоянного мелькания, от голода и усталости в глазах Миколки зарябило. Голова его закружилась. Лишившись последних сил, мальчик, перекувырнувшись через спину, тяжело бухнул в воду.
– Тише! Вам говорят: тише, пострелята! Кто только посмеет разбудить его, тому я дам здоровую взбучку. Гога Владин, ты знаком с моими кулаками! Сунься-ка!
– Уж ты бы помолчал, Алек Хорвадзе. Чего ты так важничаешь! Такой дылда, как ты, может одолеть любого малыша! Ты больше нас всех и оттого сильнее! Немудрено это!
– Я годами не старше вас. Ну, а теперь марш отсюда, покуда целы.
И стройный чернокудрый мальчик с пламенными глазами запер дверь перед самым носом детей, толпившихся на ее пороге, и, снова подойдя к постели больного, склонился над ним.
– Что за красавчик-мальчуган! – произнес он, рассматривая лицо лежащего перед ним.
– Этакий красавчик! Подумать больно, что такой-то чуть не утонул в реке!
Больной приподнял веки.
– Где я? – произнес больной слабым голосом.
– У друзей, не бойся, малыш! – отвечал Алек, – у друзей, которые тебя ничем не обидят.
– А где же Кудлашка? – беспокойно проговорил больной.
Но едва он успел произнести это, как из-под постели вынырнула Кудлашка во всей своей красоте. С визгом она кинулась прямо на постель больного, оставляя на чистом пикейном одеяле следы грязных лап. Темноволосый Алек покачал головою.
– Макака не похвалит, если увидит это, – произнес он серьезно, – и Кар-Кар тоже. Впрочем, я заступлюсь за тебя, когда понадобится, – заключил он тихо.
– А кто они будут? – спросил больной, широко раскрывая свои и без того огромные глаза.
– Макака – это обезьяна. Она похожа очень на человека и ест руками, как мы, и вся покрыта волосами при этом. Но наша Макака вовсе не обезьяна. Вот ты убедишься сам, когда увидишь. А зовут нашу Макаку господином Марковым, Александром Васильевичем. Настоящая макака – злая, а наш Макака – добрый. Кар-Кар же – это помощник нашего Макаки. У Кар-Кара четыре глаза и две головы: одна – своя, другая – чужая.
Больной еще шире раскрыл глаза. Хотел спросить что-то и не успел.
Распахнулась дверь, и из нее высунулось десятка два детских головенок. Глазенки устремились взорами на лежавшего в кроватке больного.
– Алек Хорвадзе! Алек Хорвадзе! Можно нам к нему? Можно посмотреть больного мальчика и собаку? Пожалуйста, Алек, пусти нас! – послышались детские голоса.
Но Алек не смог ни впустить, ни ответить, потому что в комнату вкатилась как раз в эту минуту, оттолкнув детей от двери, шарообразная толстая фигура, похожая на большой мяч. Румяное лицо в очках лоснилось. Из-за стекол приветливо и добро смотрели маленькие глазки. Очки едва-едва держались на кончике носа. Фигурка несла тарелку с дымящейся похлебкой. Тут же на краю тарелки лежал ломоть белого хлеба.
Круглый человек подошел к постели и знаками стал показывать больному, что принес ему завтрак. Больной не заставил себя долго упрашивать и с жадностью набросился на еду.
ГЛАВА 4
Круглый человечек и шалуны. Прыжок. Кар-Кар, Жираф и Макака
Больной ел. Круглый человечек сидел на стуле, кивал и улыбался. За его спиной стояли двадцать мальчиков, которые тоже кивали, улыбались и делали все то, что делал круглый человечек. Почешет себе нос круглый человечек, и все двадцать мальчиков почешут себе носы. Начнет сморкаться толстяк, и тут-то поднимается настоящая музыка, потому что все двадцать мальчиков принимаются сморкаться.
Но вот круглая фигурка протянула руку и погладила по голове больного. В ту же минуту двадцать рук потянулись к золотистым кудрям лежавшего в постели мальчика, силясь проделать то-же.
Тут случилось нечто неожиданное. Видя, что трогают ее маленького хозяина, Кудлашка тявкнула отчаянно и, вскочив на постель, рядом с Миколкой, оскалила зубы.
Это случилось неожиданно. Но еще неожиданнее опрокинулся стул, на котором сидела круглая фигура, и толстенький человечек очутился на полу.
– Ах, ду, либер Готт![1] – произнес кругленький человечек и забарахтался, силясь подняться.
В тот же миг двадцать мальчиков окружили его, громко крича:
– Я вас подниму, Карл Карлович!
– Нет, я!
– Нет, я!
– Бедный Карл Карлович!
– Ужасное падение!
– Вы не очень ушиблись, Карл Карлович?
– Обопритесь на меня!
– Вот вам моя рука, Карл Карлович!
И двадцать пар рук тут же потянулись на помощь упавшему. Но лишь только бедный немец (Карл Карлович был немец, и притом немец самый настоящий, приехавший лишь недавно из Германии и ни слова не говоривший по-русски) опирался на чью-либо руку, как мальчик, протянувший ему ее, моментально падал на пол подле Карла Карловича и, сделав испуганное лицо, кричал:
– Ах, вы меня перетянули, Карл Карлович! Вы ужасно тяжелый!
Один, другой, третий, четвертый… одиннадцатый, пятнадцатый… двадцатый… Вскоре все двадцать мальчуганов лежали вокруг Карла Карловича, точно отряд индейцев, мирно отдыхающих после битвы в самых живописных позах вокруг своего вождя.
Миколка расхохотался. Особенно смешон был Карл Карлович, который дрыгал ногами, желая подняться, и не мог.
Кудлашка вдруг насторожилась. Очевидно, беспомощно дрыгающиеся ноги почтенного немца привлекли собачье внимание. Кудлашке показалось, что с нею заигрывают, и она приготовилась к возне, взвизгнула и подскочила.
– Гоп-ля-ля!
Любой наездник позавидовал бы такому смелому прыжку.
– Ай-ай-ай-ай! – неожиданно закричал немец.
Зубы Кудлашки вцепились в его каблук. Карл Карлович кричал, Кудлашка лаяла, Миколка хохотал. А все двадцать мальчиков шумели, кричали, свистали, пищали на двадцать разных голосов.
Лицо Карла Карловича из белого стало багрово-красным. Жилы напряглись на его лбу и надулись, как веревки. Он кричал что-то по-немецки, чего нельзя было разобрать.
И вдруг все покрыл один громкий возглас:
– Довольно! Молчать! Перестать сию минуту! Что за травля! Рыцари! Сейчас же на ноги, вам говорят! Поняли!
И Алек Хорвадзе вскочил со своего места, подбежал к немцу и помог ему подняться на ноги. И все двадцать мальчиков тоже вскочили, как по команде. Алек Хорвадзе был самый сильный из них, и мальчуганы отлично знали, что тягаться с ним не особенно-то легко.
Лишь только Карл Карлович поднялся на ноги и, отдышавшись, привел в порядок свой костюм, он сердитыми глазами оглядел всех мальчиков и пропищал тоненьким голоском: