Лидия Чарская – Дом шалунов (страница 4)
И голос у нее нежный-нежный. «Должно быть, у ангелов Божиих на небе бывают такие голоса!» – думается Миколке, и сладко-сладко становится у него на душе. Кто эта женщина, которую он часто видит, точно во сне, Миколка не знает. Но он чувствует какую-то особенную радость, когда она является в его мечтах. Иногда ему кажется, что он когда-то, давно-давно, бывал с нею постоянно и что она все время ласкала, лелеяла его и пела ему ту же сладкую песню:
– Милый мой, хороший мой, родной мой мальчик! – шепчет светлая женщина, лаская золотистые волосы маленького пастушонка.
И сердце мальчика наполняется сладкой тоской, глаза невольно закрываются. Тихий сон сковывает его.
– Бэ-бэ-бэ-бэ! – отчаянным блеянием пронеслось по лесу. – Бэ-бэ-бэ-бэ!
– Гам-гам! – залилась Кудлашка.
– Что это? – Миколка открыл глаза. Сердце так и упало. Холодный пот проступил на лбу. – Господи, помилуй!
Огромный волк стоял, оскалив зубы, в каких-нибудь десяти шагах от него, как бы выжидая чего-то. И вдруг бросился на ближайшую овцу. Новое отчаянное блеяние пронеслось по лесу, и страшный хищник, повалив свою жертву, впился в нее зубами…
Миколка был уже на ногах. Ни светлого виденья, ни чарующей песенки как не бывало. Все исчезло из его мыслей. Страшный серый хищник и несчастная овечка, еще бившаяся в зубах волка предсмертными судорогами, поглотили теперь все внимание маленького пастушонка. Миколка преобразился. Задыхающийся, не помня себя, он рванулся прямо к волку.
– Го-го-го-го! – дико закричал он и замахал на волка уцелевшим в его руках суком.
В тот же миг с воем подскочила к волку и Кудлашка. Ее шерсть топорщилась, глаза горели. Она рвалась к волку. Волк взвыл и, нехотя оставив добычу, стал красться обратно, мимо Миколки, в чащу. Оскалившись, он полз по земле. Глаза хищника горели зеленым огнем. Вот он в двух шагах от мальчика и как будто готовится броситься на него, но неожиданно Кудлашка прыгнула на спину волка и зубами схватила его за шею. Миколка очутился подле них. Он бесстрашно нагнулся и изо всех сил крикнул, чуть ли не в самое ухо волку:
– Го-го-го-го-го!
Волк подскочил, как очумелый, постоял на месте, ничего не понимая, и кинулся в чащу. К месту схватки подоспели крестьяне из деревни.
ГЛАВА 3
Злой дядя Михей. Бегство. Сладкий сон. Верный друг. Неожиданное происшествие
– Что случилось? Чего орал, точно кто резал тебя? – накинулись на Миколку мужики. – Ну, говори же?!
Но Миколка молчал. Перед ним лежала мертвая овца. Кровь лилась из ее перегрызенного горла. Миколка присел подле овечки и нежно гладил ее липкую от крови шерсть. Кудлашка уселась тут же. Она, казалось, сочувствовала горю своего хозяина и тоже печально смотрела на мертвую овцу, изредка лишь оглашая воздух лаем.
Сильный удар по спине заставил Миколку вскочить на ноги. Перед ним стоял дядя Михей, рыжий, рябой, с торчащими щетинистыми усами, со злыми, бегающими глазками. Лицо дяди Михея было перекошено от злости. Он зашипел на Миколку и, больно дергая его за уши, произнес:
– Ты что же это, скверный парнишка, наделал, а? Волку овцу задрать позволил, а? Чай, по сторонам зевал, а? Вот постой ты у меня! Давно у меня руки о тебя чешутся. Отдеру я тебя, как Сидорову козу. Будешь ты меня помнить долго.
– И впрямь, дядя Михей, стоит проучить парнишку, – согласились остальные мужики, сердито поглядывая на Миколку, – а то глядь-ко, как твою овцу-то волк испортил!
– Как мою овцу? – так и подпрыгнул Михей, и закричал: – Ах, ты негодный! Ах, ты разбойник! Ах, ты душегуб этакий! И впрямь мою Кудрявку волк задрал. Ну, ладно же, постой ты у меня!
Михей схватил Миколку подмышку и потащил его к опушке. Он бросил мальчика на землю, потом приволок его к дереву и, распоясавшись, стал привязывать снятым поясом Миколку к толстому стволу старого дуба. Мальчик не давался. Михей стал сзывать на подмогу других крестьян. Но тут Миколка изловчился, изо всех сил оттолкнул Михея от себя и помчался в лесную чащу.
– Держи! Лови его! Убег парнишка, держи его, ребята! – вопил Михей. За деревьями крестьянам не видно было, куда побежал мальчик. Только треск сухих веток разносился по лесу да голос Михея нарушал тишину. Кое-кто из мужиков бросился было в погоню. Другие же махнули рукой на это дело.
– Ладно! Все едино домой вернется. Не больно-то ночью разгуляется с волками. А ими кишмя кишит лес, – решили они.
Вскоре отстали и те, кто погнался за мальчиком, и Миколка смог перевести дух.
Ночь наступала понемногу, темная, пахучая июльская ночь. Деревья казались огромными великанами. А Миколка все шел вперед, пока не выбился из сил и не упал на влажную от росы траву.
Ночь загустела. Ни зги не видать. Только изредка прорезывал тишину громкий филин да откуда-то из чащи неслось голодное завывание волков. Сердце Миколки сжалось. При свете, даже в сумерках, он волков не боялся. Миколка умел глядеть беде прямо в глаза. А вот ночью, во тьме, когда не видно было, откуда крадется к нему четвероногий враг, становилось страшно. И теперь, несмотря на усталость, он отгонял от себя сон и таращил через силу в темноту глазенки. Сон оказался сильнее. Голова перестала работать, мысли спутались, и Миколка крепко заснул, повалившись на мягкую росистую землю.
Миколка спал. Ему грезилась добрая с печальными глазами женщина, о которой он так часто думал. Грезилось ему – вот подходит она к нему, склоняется, шепчет: «Бедный мой мальчуган, милый, бедный маленький Миколка!» – и целует его, и гладит его волосы. Миколка протягивает руки к светлой женщине, хочет обнять ее, прижаться, пожаловаться на злых мальчишек, на жестокого Михея, и просыпается.
Прежняя тьма окутывает лес.
Оглядывается Миколка, не понимая, каким образом он очутился здесь, а не на лавке, в избе дяди Михея, и неожиданно крик замирает на его губах… Прямо на него медленно надвигаются две горящие точки.
Это был волк, встречи с которым так опасался Миколка, тот, по всей вероятности, самый волк, из пасти которого они с Кудлашкой вырвали добычу. Теперь он, очевидно, пришел расплатиться с мальчиком за отнятую овцу.
Ужас сковал Миколку. О бегстве не могло быть и речи. Только руки он вытянул вперед, как бы желая оттолкнуть ими страшное чудовище. А оно между тем все приближалось и приближалось. Его горящие глаза точно плыли по воздуху, прямо по направлению к тому месту, где притаился мальчик. Миколка боялся дышать. Он весь замер. Холодный пот выступил у него на лбу.
Огненные точки как будто остановились. Глаза волка не двигались больше. Очевидно, хищник присел, чтобы ему легче было сделать прыжок и кинуться на свою маленькую жертву.
Мучительно колотилось сердце Миколки.
Еще минута проползла, долгая, томительная. Мальчик понимал, что минуты его были сочтены, что жить ему осталось немного.
А глаза, между тем, вспыхнули ярче, страшнее. Потом исчезли сразу… Волк присел… нацелился…
Крах!
Хрустнули сухие ветки.
Прыжок.
Отчаянный крик.
И горячее дыхание зверя пахнуло жарко в самое лицо Миколки.
Что это?
Вместо острых зубов, нежное прикосновение шершавого, мокрого языка. Вместо страшного волчьего воя нежное повизгиванье.
– Кудлашка! Кудлашка! Ты? Милая, родненькая! Нашла-таки меня? Нашла, сердешная, голубушка моя! – слышится голос мальчика.
Миколка никогда не плакал. Даже тогда, когда дядя Михей бил его жестоко. Сожмет только губы, зубы стиснет, но ни единой слезинки. А тут заплакал. От радости, что нашел его верный друг, Кудлашка.
Миколка прижал к груди собаку, обнял. Плачет и шепчет:
– Нашла ты меня, Кудлашечка, родименькая, нашла? Вот спасибо тебе, дружок ты мой сердешный! Вот спасибо!
Кудлашка визжит и умильно крутит хвостиком в темноте.
– Никогда таперича не расстанусь с тобою. Ей-богу! Куда я, туда и ты. Ладно?
Кудлашка визжит так, что звон стоит в ушах от ее визга.
Мальчик и собака обнимаются снова, потом ложатся рядком на траву и через минуту уже спят крепко и сладко.