Ли Макинтайр – Отрицатели науки. Как говорить с плоскоземельщиками, антиваксерами и конспирологами (страница 39)

А затем она меня рассмешила. «Но если я съем еду с ГМО, это меня не убьет».

Ей больше нравятся местные продукты, и она рассказала, что в ее округе несколько фермеров договорились не использовать гормоны роста в производстве молока и она хочет помочь этому начинанию. Вот такие истории ее по-настоящему заботят – человеческие и близкие. Тех фермеров она знает лично. Тогда я спросил, будет ли она пить молоко других производителей или есть ГМ-продукты, и Линда повторила прежний свой ответ: «Да, но зачем мне этого хотеть?» А ведь это прекрасный вопрос, касающийся самой сути дела. Я пометил в блокноте спросить ее потом, не будет ли ее личный выбор иметь косвенных последствий, которые проявятся где-то далеко (вроде тех голодающих детей, которые в своих странах не получают золотистого риса).

А пока попросил ее немного подробнее рассказать о Monsanto.

– В смысле о самой злодейской корпорации на свете?

И она принялась рассуждать о том, что Monsanto хотела целиком захватить контроль над мировым продовольственным рынком – но исключительно ради прибылей. Она рассказала, как пыльцу с корпоративного поля занесло на органическую ферму и Monsanto потащила фермера в суд. Еще Линду очень беспокоило применение «Раундапа». Она сказала, что этот препарат применяет на своих полях ее сосед и потому ее эта тема особенно волнует. Не отравит ли это почву? И воду, которая дальше течет по ее земле? Каких неведомых последствий ждать?

Я спросил, считает ли она, что монсантовские ГМО опасны.

Она не дала прямого ответа, спросив в свою очередь: «Насколько тебе хочется их съесть и почему вообще ты хочешь их есть?»

Линда пояснила, что в подобных вопросах она стремится быть «центристом» и не забывать о предосторожности. Отправляясь в ресторан, она не будет занудствовать. Она не спрашивает официанта, есть ли в меню ГМ-продукты, и не заводит речь о Monsanto. Но, сказала Линда, она задумывается о том, как часто ест продукты, происхождение которых ей неведомо.

Тут она упомянула нечто, о чем я до сих пор не слышал: некоторые фермеры опрыскивают пшеницу «Раундапом» за неделю до жатвы. «Зачем они так поступают?» – спросила Линда. Не будет ли это зерно опасным, в нем же яд? Линда поделилась догадкой: может быть, люди с аллергией на глютен на самом деле реагируют на что-то другое. «Дело не в том, что они не могут есть глютен… может, они просто не могут есть „Раундап“?» Она добавила, что доказательств у нее нет и это лишь ее «извращенные домыслы», которые заставляют ее беспокоиться о том, как выросла и как готовилась ее еда.

Наш разговор подходил к концу, а я не уловил в Линде никакого отрицательского духа. Только осторожный и разумный подход. Мы еще не коснулись научного консенсуса о ГМО – а мне нужно было узнать ее отношение, – но сначала я хотел понять кое-что о ее взглядах по другим научным темам.

Она сказала, что целиком и полностью за вакцины. И даже могла бы назвать себя пропрививочником. Я уже знал, что она против атомной энергетики, и решил спросить о причинах. Ответом было то, что 1) ученые не понимают, куда девать отходы и 2) ей не нравятся методы добычи топлива, которые не просто вредны для планеты, но и разрушают жизнь коренного населения стран, где ведется эта добыча. По поводу климата Линда сообщила мне, что, помимо научного консенсуса, она сама, как ясновидица, пожившая в индейской резервации, видит, что это беда и что со временем ситуация будет только ухудшаться.

Мы почти договорили, и мне было уже проще рассказать Линде о своей книге без боязни задеть какие-то ее убеждения. Я признался, что наш разговор планирую вставить в главу, где разбираюсь, может ли наукоотрицание быть либеральным. Я сказал, что наукоотрицание рекрутировало так много людей из числа правых (климатических диссидентов и креационистов), что я задумался, не найдется ли отрицателей и среди левых. Линда рассмеялась. «До черта, – сказала она. – Хиппи занимаются этим прямо с шестидесятых». Мы еще поговорили о той проблеме, что слишком многие в наши дни своими взглядами обязаны дезинформации, и тут Линда произнесла фразу столь глубокую, что я попросил ее повторить и записал слово в слово: «Мы клюем на конспирологию, когда у нас нет оснований для доверия».

После паузы я задал закономерный вопрос: «А ты, Линда, доверяешь ученым?» «Некоторым доверяю», – ответила она.

И пояснила, что всегда задает вопрос: «Кто получит деньги за проведение этого исследования?» Здравый подход. На этом мы закончили, договорившись поговорить снова через неделю.

Мои надежды найти и обратить наукоотрицателя таяли на глазах. Линда не любит ГМО, но назовешь ли ее отрицателем? Вообще-то нет, не назовешь. Я отправился за советом к близкому другу, экобиологу, с которым мы знакомы с детских лет. Но через несколько минут разговора с Тедом (в действительности его зовут иначе) о разных аспектах ГМО я вдруг подумал: а не он ли мне и нужен? Если с кем-то на этой планете я и построил доверительные отношения, то Тед точно в коротком списке. И я признался, что хочу побеседовать с ним для книги. Но мы настолько доверяем друг другу, что Тед засомневался, хочет ли выступить источником: ведь он скажет всё, что вправду думает о ГМО, не цензурируя себя. Я предложил ему скрыться под псевдонимом. Нам потребовалась всего пара минут, чтобы начать; в этот момент я даже не знал, каковы его взгляды на наш предмет, так что мы решили начинать, а там будет видно. Насчет включения в книгу решим после. Настолько он мне доверяет.

В отличие от разговора с Линдой, тут сразу закипели страсти. Тед сказал, что на его взгляды повлияла книга Джереми Рифкина, которую он был готов мне прислать. Слышал ли я о Рифкине? Ну, вообще-то да. Он был антигероем книги Марка Лайнаса, человеком, который фактически основал движение против ГМО и привлек на его сторону Гринпис. Лайнас в своей оценке был к Рифкину безжалостен. Об этом я решил пока молчать и ответил просто: «Да, слышал».

Теда больше всего беспокоили непредвиденные последствия. «Так всегда бывает с технологиями, – убеждал меня он. – Атом. Нефть. Сначала все думают только о выгодах, а спустя годы обнаруживаются опасности, и не всегда остается возможность отыграть назад». Потом он добавил, что вообще-то по этой причине он даже в чем-то понимает антипрививочников! (Что творится? Мы сорок лет знакомы с этим парнем, и ничего подобного я от него никогда не слышал.)

Затем Тед напомнил мне, что он и сам ученый! Он сказал, что понимает теорию эволюции и знает, как формировался геном. Это было итогом естественного отбора на протяжении гигантского отрезка времени. Каждый осторожный шаг имел причину, был ответом на внешние факторы. А своей генной инженерией мы вторгаемся в этот тонкий механизм. Это может обернуться вредом для природы и появлением плохо приспособленных к жизни организмов. Мы вносим в почву «Раундап» – к чему это может привести в дальнейшем? Мы почти уничтожили молочай, который был естественной средой для бабочки-данаиды. Тед опасается также непредвиденных последствий внутри самих модифицируемых организмов. «Например, вмешались мы в геном бактерии, и это позже привело к появлению какой-нибудь страшной болезни». А еще государственные организации годами закрывают глаза на сотни опасных пестицидов и гербицидов, не проводя должных исследований даже после того, как ученые обнаружат опасность. Он вновь вернулся к Monsanto, напомнив о том, что вся история этого концерна – погоня за сиюминутной выгодой без всякой заботы о завтрашнем дне. К чему нам так рисковать?

Я увлекся и не хотел прерывать его монолог, но тут пришлось задать важный вопрос. Мне показалось, что опасения Теда касались главным образом 1) непредвиденных последствий и 2) экологии. Но считает ли он, что ГМ-продукты опасно употреблять?

Тед отвечал, что ученые, несомненно, располагают об этом всей информацией и, возможно, объявили ГМО безопасными, но сам он в этом не уверен. Не знает точно. Сказал, он не сомневается, что у правительства есть стандарты безопасности для пищевой продукции, но он не доверит правительству судить о безопасности его пищи. Как это можно знать в середине пути? А вдруг что-то откроется лет через десять. И даже если продукты, выпускаемые сегодня, безопасны, в будущем это может измениться. Зачем заглядывать за эту дверь? Зачем давать людям технологию, которая в дальнейшем может получить другое назначение? И нести угрозу.

Я повернул разговор обратно к безопасности продуктов. Тед признался, что не ест ГМО по этическим и принципиальным соображениям. То есть даже не важно, что говорит наука о безопасности этих продуктов: они в любом случае не для Теда. Возражения у него экологические, но кроме того и более общие, философские. «Почему-то мне не кажется разумным вмешиваться в природные процессы».

Тед привел в пример гормоны роста для коров. (Клянусь, не я об этом заговорил.) «Это не генная инженерия, – рассуждал он. – Но это тоже вмешательство в естественные процессы. А когда это происходит, то возможны вредные последствия в будущем. Будешь ты пить такое молоко?»

Не отвечая на вопрос, я в этот миг впервые взорвался взволнованной тирадой. Мне ужасно хотелось, чтобы Тед позволил мне вставить это все в книгу. «Тед, ты ж ученый! Но высказываешь мысли, совершенно расходящиеся с научным мнением. Наукой установлено, что ГМО безопасны для еды. Разрыв между научным и общественным мнением в этом вопросе даже больше, чем с климатом».