Ли Литвиненко – Берк. Оборотни сторожевых крепостей (страница 43)

Гелиодор так и не смог заснуть. На сердце было тяжело и неспокойно. Одна мысль, что придется ее оставить, рвала душу. Оборотня будто выворачивало наизнанку. Не замечая, инстинктивно прижимал девушку к себе все сильней, глаза волка горели бешенным желтым огнем. Бёрк забормотала что-то во сне от слишком крепких объятий. Опомнившись, он ослабил хватку и аккуратно уложил ее на постель, накрыл одеялом и больше не прикасался.

До рассвета оставалось около часа, когда в окошко тихо постучали. Оборотень одним текучим, словно вода, движением поднялся с кровати. Лицо его окаменело, утратив всякое выражение. Нет ни улыбки, ни грустной усмешки. Глаза заледенели и наполнились отрешенностью. Сейчас, глядя на него, невозможно было догадаться о чувствах, бурлящих под кожей. Двуликий стал воплощением спокойствия и равнодушия.

Быстро оделся, натянул сапоги. Смахнул свои сохнувшие на веревке рубашки, выстиранные Бёрк, накинул куртку и собрал немногочисленные вещи, перекочевавшие сюда за последнее время из палатки. Огляделся, похлопал себя по карманам.

— Вроде всё забрал…

На девушку, сладко спавшую на постели, старался не смотреть. Слишком манящая картинка, боялся не устоять. Но не выдержал обернулся и завис на добрых десять минут. Стук в окно повторился уже громче. Трезвея, встряхнул головой, весь подобрался, и через мгновенье за ним неслышно закрылась входная дверь.

Если бы он задержался хотя бы на час… Если бы… В лучах восходящего солнца обоняние оборотня показало бы ему настоящее чудо. Гелиодор смог бы «увидеть», как с пышных бутонов, цветущих на золотой лиане её запаха, медленно облетают лепестки. Словно искры, они вспыхивали на миг и гасли, а на их месте, как маленькие рубины, появились завязи волчьих ягод.

Проснувшись, Бёрк потянулась к соседней подушке, но ощутила только неприятную пустоту. След головы оборотня на подушке успел остыть. Резко открыв глаза, огляделась. Пусто. И холодно.

— Гелиодор? — прозвучало тихо и жалобно.

Ей отвечала только тишина.

Видимо, он ушел совсем рано, не стал ждать, когда она проснется. Наверное, что-то срочное. Что-то случилось в стае. Бёрк забеспокоилась. После того, как они начали спать вместе, он ни разу не покидал дом один. Все эти дни они почти не расставались. А когда нужно было уйти одному, Гелиодор обязательно предупреждал.

— Что-то случилось… — пробормотала Бёрк.

Соскочила с кровати, быстро умылась, оделась и побежала на место стоянки оборотней.

Она опустела…

Для Бёрк словно разом погасло солнце. Счастье, такое близкое, желанное и уже осязаемое, протестующе зазвенело как стекло, по которому крепко ударили. Это звонкое «брям», щелкнуло по самому сердцу. Но ударили так сильно, что поверхность задребезжала и, не выдержав, разлетелась на тысячи острых осколков. Ледяной ветер подхватил их и, больно раня, загнал сверкающие грани, кажется, прямо под кожу.

Стоя на голом пустыре, Бёрк мгновенно промерзла да самых костей. Холодно… Как же холодно. Здесь не осталось ничего, теплого или любящего. Ничего живого, или желанного для неё.

Орчанку сотрясала сильная дрожь. Лицо посерело, а на щеках синей сеточкой проступили капилляры. Горькое осознание того, что ее бросили, убивало, тело Бёрк словно омертвело.

— Как? — промямлила она синими от холода губами. — Почему?

Она шептала это тихо, не ожидая ответа, а хотелось кричать и визжать. Хотелось упасть на высушенную холодом траву и кататься по ней словно сумасшедшая. Хотелось рвать на себе одежду и плакать. Но глаза пекло от сухого холодного ветра, а тело не двигалось и продолжало изображать мертвое, огородное пугало.

Девушка долго стояла там, где еще вчера был разбит лагерь. Еще вчера тут бурлила жизнь и кипела работа. Тренировки, готовка, дружный смех. Все это сейчас звучало в памяти эхом. Оборотни не оставили после себя никаких следов. Ничего. Нет даже мелкого мусора. Даже место, где весело горел огонь, перед отъездом выровняли, заложили квадратами свежего дерна.

Он ушел. А ей осталась лишь ледяная пустота в сердце…

— Нужно идти домой, — Бёрк заставила себя развернуться. С трудом переставляя окоченевшие ноги, медленно, пошатываясь, пошла обратно.

Дом показался жутким и пустым. Каким-то чужим и незнакомым. Неприветливым. Когда Бёрк подошла к кровати, где еще несколько часов назад жарко отдавалась любимому мужчине, почувствовала, как силы оставили ее заледеневшее тело, и рухнула на покрывало. Не снимая куртки и ботинок, подтянула коленки к подбородку и сжалась в комок.

Орк ввалился в дом, тяжело дыша. Отбросил прут, которым стегал бедную лошадь, и похромал к кровати дочери. Бёрк лежала и не шевелилась, лица не видно. Молчит. Сопит. Растеряно погладил по встрепанной голове и сел на край постели. Что делать? Что говорить? Сфенос ждал другого: слез, криков, обвинений… Собирался охотно поддакивать, осуждать предателя. А как быть если вот так? Словно мертвое спокойствие. Что она чувствует? Как утешать, если не умеешь?

В лес он ездил в другую от оборотничего лагеря сторону и не видел, что волки снялись с места. Знай это, остался бы сегодня дома. А ведь мог и догадаться… Вчера в харчевне слышал краем уха о второй стае. Растяпа, не обратил внимания, решил, что двуликие просто треплются от скуки. По своей стариковской глупости значения не придал.

А сегодня выгружал дрова за харчевней и встретил Полли.

— Как она? — Щеки поварихи раскраснелись от злости, кулаки сжаты.

— Кто? — растерялся орк.

— Бёрк! — гномка от нетерпенья даже топнула.

— Так… спят, — растеряно пожал плечами орк.

Он не совался в дом с тех пор, как оборотень впервые остался там ночевать.

— Плакала?

Кухарка искренне беспокоилась, как Бёрк переносила расставание с Гелиодором.

— С чего? — удивится Сфенос. Его дочь вообще редко плакала. Огрызалась, паясничала — это было, но, чтобы плакать… — Что случилось? — Он отбросил бревно с телеги и в упор уставился на кухарку. — С чего Бёрк реветь-то? Оборотень?

Что этот мохнатый недоделок мог сотворить?

— Так уехали они! — горячо воскликнула Полли. — Снялись с места! Еще на рассвете!

Сфен даже не стал разгружать телегу — прыгнул на передок и настегивал бедную клячу всю дорогу до дома.

И что теперь делать? Как с ней говорить?

Вздохнул. Походил. Покряхтел. Развел огонь в печке, поставил греться горшок со вчерашней кашей и чайник. Заварил травы и разлил по двум кружкам. в свою огромную, больше похожую на цветочный горшок, запылившуюся от безделья, и ее аккуратную, из белого фарфора. Татимир подарил, из гостиничных запасов, ущербную, с отколотым краем. Такую гостям не поставишь и выкинуть жалко, а для Бёрк годится все. Она, как сорока, рада и кривому угольку.

На столе стояла еще одна кружка — железная. На дне высохшие чаинки и развод от меда. Сфенос сразу догадался, кто из неё пил. Схватил ее, хотел запустить в стену, но передумал. Зазвенит, покатится по полу и напомнит о двуликом мерзавце. Орк тихонько завернул ее в полотенчико и отнес в чулан. Приткнул под нижней полкой за мешком с овечьей шерстью с глаз подальше.

Вернулся и, подхватив чашки со стола, подошел к дочери. Сел на край кровати, вздохнул горестно. Пошамкал губами, словно тренируя заготовленную речь. Ему трудно было подобрать слова утешения, орк вообще говорил мало — только короткие фразы и то по делу.

— Чаю бы попить… — начал издалека…

В ответ тишина.

— Холодно сегодня… Снег скоро пойдет… наверное…

Бёрк даже не пошевелилась.

Тогда он поставил кружки на пол и сгреб дочку в охапку. Бёрк крутнулась, недовольно выворачиваясь, но не справилась и обмякла. Сфенос поправил ее, словно куклу, и усадил к себе на колени. Обнял и начал баюкать, как когда-то в детстве, когда она болела, гладил по растрепанным волосам.

— Он вернется, — уверенно сказал то, чего жаждало услышать девичье сердце.

— Нет! — выкрикнула Бёрк резко, словно выплюнула.

Зачем рассусоливать эти сопли? Ведь ясно, что Гелиодор попользовался ею и просто сбежал.

— Вернется, — уверенно повторил орк.

Он и верил в то, что говорил. Ведь невозможно забыть его дочку — она особенная, невероятная. Что теперь оборотню до раскрашенных городских девок после того, как он прикоснулся к настоявшему чуду?

— Нет. Если бы хотел вернуться, то предупредил бы, что уходит!

— Так наемник…

Бёрк посмотрела на Сфеноса бездонными глазами, в которых загорелся вопрос и крошечка надежды. Отец аккуратно убрал с ее лба прядь, которая лезла ей в глаза, поднял вверх указательный палец и благоговейно произнес:

— Контракт! Вот. — Серьезное слово, сказанное Татимиром, выговорил с трудом. — Как подписался, дороги назад нет. Наемник… Не властен над своей жизнью.

Орк говорил медленно, пытаясь попроще объяснить Бёрк суть нанятого воина.

— Что же, его заставляет, кто? — обиженно спросила девушка и впервые хлюпнула носом.

— Договор был сначала. Ты встретилась после.

Бёрк перебирала пальцами край отцовской рубахи и думала. А ведь Сфенос прав, оборотни говорили о предстоящей работе. Нечасто и как бы случайно, но ведь она слышала и про гоблинов, и про рудники.

— Он вернется! — уверено повторил орк и для убедительности кивнул.

И в сердце Бёрк словно втиснулась добрая доля надежды. Стала ширится в ней как дрожжевое тесто, вытесняя из очанки лишнюю влагу. Вода посыпалась из глаз крупными каплями и впитывалась в отцовскую рубаху, а на душе вдруг стало легче и теплей.