Ли Чайлд – На солнце или в тени (страница 56)
И то, и другое выдает ее возраст.
Впрочем, она и не пытается молодиться.
Что он увидел? Обнищавшую аристократку, пытающуюся сохранять достоинство даже в трудные времена. И хотя ей не нравилось думать о себе в таком ключе, именно так и было. Пусть одежда изрядно поизносилась, она все равно свидетельствовала о том, что ее владелица настоящая леди.
Мужчина за соседним столиком справа – темный костюм, серая шляпа, салфетка заткнута за воротник, чтобы защитить галстук, – пил кофе и ел десерт. Кажется, яблочный крисп. Она даже не думала о десерте, но теперь ей отчаянно захотелось яблочного криспа. Она и не помнила, когда ела его в последний раз, но хорошо помнила вкус – идеальное сочетание сладкого и кисловатого, хрустящую сахарную крошку.
Они с Альфредом нечасто лакомились яблочным криспом, но теперь все говорило за то, чтобы взять себе порцию, пока есть возможность. Десерт обойдется ей в три пятицентовика, максимум в четыре, и у нее еще оставалось пятнадцать из тех двадцати, что ей разменяли на доллар. Надо лишь встать, подойти к отделу десертов и забрать свой трофей.
Нет.
Нет, потому что она почти допила кофе, а значит, к десерту придется брать новую чашку. Еще один пятицентовик. И хотя она может себе это позволить, как может позволить и сам десерт, ответ будет…
На этот раз «нет» словно произнес Альфред.
Она улыбнулась своим мыслям. Если диалоги с Альфредом создаются ее воображением, оно справляется мастерски.
И он был прав, разве нет?
Роберт Бернс, подумала она. Шотландский поэт, писавший на диалекте, не всегда понятном ученикам старших классов. Она не помнила стихотворение полностью, только две строчки:
Но если по правде, размышляла она, кому в здравом уме захотелось бы иметь такую способность?
Мужчина в серой фетровой шляпе положил вилку на стол, вытащил из-за ворота салфетку и вытер крошки яблочного криспа. Поднес к губам чашку кофе, обнаружил, что она пустая, и отодвинулся от стола вместе со стулом, намереваясь встать и уйти.
Но внезапно передумал и снова уткнулся в газету.
Она вообразила, что может читать его мысли. В кафетерии было не много народу, и никто не дожидался свободного столика. Он оставил здесь достаточно денег – за пирог с курицей, кофе и яблочный крисп, – и мог сидеть за столиком, сколько вздумается. Здесь никто никого не подгонял. Похоже, тут понимали, что продают не только еду, но и пристанище, в кафе было тепло, а на улице холодно, так почему бы не посидеть тут подольше, тем более, что дома никто не ждет.
Ее тоже никто не ждал дома. Она жила в десяти минутах ходьбы отсюда, в пансионе на Восточной Двадцать восьмой. Комнатка у нее крошечная, но неплохая по соотношению цены и качества: пять долларов в неделю, двадцать долларов в месяц. Она давно положила кружевную салфетку на тумбочку, чтобы скрыть прожженные сигаретами пятна, оставшиеся от предыдущего жильца, и развесила по стенам вырезанные из журналов картинки, чтобы замаскировать пятна от протечек. На полу ковер – крепкий, хоть и потертый. Мебель в вестибюле добротная, но явно знавала лучшие дни, что вполне соответствовало жильцам пансиона.
Обнищавшая аристократия.
Через два столика от нее женщина примерно ее возраста положила еще ложку сахара в чашку с недопитым кофе.
Бесплатное маленькое удовольствие, подумала она. Сахарницы стоят на столиках, и можно класть в кофе столько сахара, сколько захочешь. Администратор, наблюдавший за обеденным залом, наверняка подмечал каждую ложку, но вроде бы не возражал.
Когда она только начала пить кофе, ей нравился кофе со сливками и очень сладкий. Но Альфред научил ее пить черный кофе без сахара, и теперь она только так его и пила. По-другому уже не могла.
Сам Альфред любил сладкое. В Йорквилле у него было любимое кафе-кондитерская, где, как он утверждал, торты и пирожные не хуже, чем в кафе «Демель» в Вене. Но свои пуншкрапфены и торты и пироги «Линц» он всегда запивал крепким черным кофе.
Сейчас у него очень сильный акцент.
А в полную силу его немецкий акцент проявлялся только тогда, когда он говорил о своем прошлом, о Берлине и Вене.
Она допила кофе. Неплохой кофе. Конечно, он не идет ни в какое сравнение с тем крепким горьким напитком, к которому ее приучил Альфред, но пить вполне можно.
Не взять ли еще чашечку?
Не меняя угол взгляда, она еще раз осмотрела зал. Администратор уже не смотрел на нее, теперь он смотрел на женщину, которая только что добавила сахар в кофе.
Наряд этой женщины напоминал ее собственный. Скромная шляпка, хорошо скроенное пальто, серое с голубоватым отливом. И то, и другое не новое. Женщина уже начала седеть, и на лбу у нее появились морщины, но губы еще оставались гладкими и упругими.
Женщина смотрела прямо на нее, изучала ее, не зная, что ее тоже внимательно изучают.
Она немного повернула голову и встретилась взглядом с женщиной. Заметив, как та смутилась, улыбнулась, чтобы сгладить неловкость. Женщина улыбнулась и отвела взгляд, снова уставившись в чашку с кофе. Что ж, контакт установлен. Она поднесла ко рту собственную чашку, уже пустую. Но об этом никто не знал, и она отпила глоточек пустоты.
Ну… да. Она тянула время. В кафе было тепло, а на улице – холодно. Но день близился к вечеру, становилось еще холоднее. Она не хотела вставать из-за столика вовсе не потому, что сегодня ветер и падала температура.
Уже четвертое число, а заплатить за комнату надо было еще три дня назад. Она и раньше опаздывала с платежами, и знала, что никто ничего ей не скажет, пока задержка не превысит неделю. У нее было еще три дня, чтобы найти деньги, а потом, ей, конечно, напомнят. Напомнят с мягкой улыбкой, мол, вы забыли внести платеж за этот месяц.
Она не знала, что будет дальше. Пока ей удавалось находить деньги. И в тот единственный раз, когда ей напомнили о задержке, она внесла плату за месяц на следующий день после того, как ее настоятельно попросили оплатить жилье.
В тот раз она заложила в ломбарде браслет. Три камня, сердолик, лазурит и цитрин – овальные кабошоны в золотой оправе. Вспомнив о браслете сейчас, она невольно взглянула на свое голое запястье.
Этот браслет подарил ей Альфред, да и все украшения, которые у нее были, дарил ей Альфред. Просто браслет был любимым и отправился в ломбард в самую последнюю очередь. Она говорила себе, что обязательно его выкупит. Как только будет возможность. И сама в это верила до тех пор, пока не продала закладную квитанцию.
К тому времени она привыкла, что у нее уже нет браслета, и было не так обидно.
Эта фраза звучит особенно убедительно, когда ее произносят с берлинским акцентом.
Она поставила сумочку на стол, и тут на нее напал кашель. Она поднесла салфетку ко рту, судорожно вдохнула и закашлялась снова.
Она не смотрела по сторонам, но знала, что люди поглядывают на нее.
Вздохнув поглубже, она сумела сдержать кашель. Она по-прежнему держала в руке салфетку, которую использовала, чтобы тщательно вытереть столовые приборы: столовую ложку, кофейную ложечку, вилку и нож для масла. Потом она сложила их в сумочку и защелкнула застежку.
Теперь она огляделась по сторонам и сделала виноватое лицо.
Она поднялась на ноги и почувствовала легкое головокружение, как часто бывало в последнее время. Она оперлась рукой о стол, дожидаясь, пока не пройдет слабость. Потом сделала глубокий вдох и направилась к выходу.
Она шагала размеренно и спокойно, не торопясь, но и не мешкая. В этом кафе, в отличие от другого кафе-автомата ближе к ее пансиону, были вращающиеся двери, и она помедлила, пропуская входившего человека. Стоя у двери, она думала о хозяйке пансиона и о двадцати долларах, которые следовало заплатить еще три дня назад. Сейчас в ее сумочке лежало семь долларов и пятнадцать пятицентовиков, значит, можно пока заплатить за неделю, и у нее будет еще несколько дней, чтобы найти деньги, и…
– Куда это вы собрались? Стойте, мэм.
Она шагнула к двери, но тут кто-то грубо схватил ее за плечо. Она обернулась, и – да – это был он, администратор с тонкими, поджатыми губами.