Ли Чайлд – На солнце или в тени (страница 37)

А какой? Третьей копией под копирку самой себя: тусклой, но разборчивой и слегка в пятнах. Вполне подходящей, чтобы подшить в дело, но негодной для отправки клиенту. Но она по-прежнему находилась в городе, который стал ее городом, где она превратилась в Пегги, пусть даже здесь ее подвела неуклюжая Большая Мардж, из-за которой она так неудачно упала.

Маргарет скучала по Вальтеру. Они проработали вместе полгода, прежде чем она умерла, и ей нравилось находиться рядом с ним. Пусть это была работа, но он оказался приятным начальником, был на редкость красивым мужчиной, что нисколько не мешало, и к тому же истинным джентльменом.

Черт возьми! Она тоже держалась как леди. Даже мать не справилась бы лучше. Хотя Мардж понимала, что некоторые мужчины заглядываются на нее – видела в их глазах блеск, слышала, что трепал языком продавец в кулинарии. Иногда ей казалось, что Вальтер тоже положил на нее глаз. Если честно, именно поэтому она и купила духи.

В прошлом у него была возлюбленная, которая умерла от полиомиелита, когда он учился на юриста. Вальтер заговорил об этом всего раз, когда не было клиентов, и они расслабились без работы. Она заметила в его глазах боль и поспешила сменить тему. Может, однажды он почувствовал бы нечто подобное и к ней. Маргарет десятки раз видела такой сюжет в кинофильмах: босс западает на секретаршу, и у них возникают отношения. Почему бы такому не случиться и с ней?

Но не случилось. Может, поэтому она так часто оказывалась теперь в офисе. Вальтер иногда засиживался там допоздна. А было ли такое, когда она у него работала: возвращался ли он в кабинет, когда она уходила домой? Как будто нет. При хорошем секретаре в этом нет необходимости.

Вальтер снова размышлял вслух. Так бывало и при ней, и ей нравилось служить звуковым экраном. Что-то искал в папке клиента, но не мог найти. Не иначе напортачила присланная агентством «Аякс» девица. На стуле у шкафа валялся блокнот для стенографирования. Сама она всегда клала его рядом с машинкой, чтобы не искать потом по всему кабинету.

Кабинет казался более запущенным, чем она помнила. Неужели он такой маленький, такой затрапезный? Через секунду Маргарет поняла, в чем разница. Все вещи стояли на своих местах. Но раньше это было то место, где перед ней открывались возможности. А теперь все это исчезло. Исчезла и она сама. Впервые с тех пор, как умерла, Маргарет почувствовала себя обманутой.

Но только на мгновение. Она приехала в город, не зная, что ее тут ждет. Город ее принял, и вскоре она превратилась в его часть. Она стала той, которой никогда бы не смогла стать в Гринсберге, – Пегги Дюпон.

А теперь кто она? Маргарет не знала. Но не знала этого и раньше. Однако нашла свой путь в город. Значит, сумеет найти путь в то неизведанное, что лежит перед ней. Она вспомнила других, таких же, кого встречала, проносясь по городу. Они с ней не заговаривали – выполняли миссию, для которой, как им казалось, были призваны. Почему она видела их так редко? Может, потому, что они не сознавали, что им не положено здесь находиться?

Она была в Гринсберге в плену, пока не решила, что ей пора оттуда вырваться. Без средств к существованию, одной, чтобы положить этому конец. А как теперь убедиться, что ей больше не нужно здесь находиться? Она не представляла, что́ перед ней откроется, но ведь ей понравилось то, что она обнаружила раньше. Так не стоит ли попробовать и посмотреть, что там дальше?

В этот момент Пегги Дюпон поняла, чего всегда хотела, – свободы. И она ее получила. Свободу от Гринсберга, свободу от матери, свободу от большого тела, которое ее предало, а теперь еще и свободу унестись, куда только сможет вообразить. Она вспомнила строки из очень длинной поэмы, которую читала в школе:

Весь мир лежал открытый перед ними, И их вело Господне Провиденье. Так об руку нетвердыми шагами И медленно направились они Через Эдем в свой одинокий путь[34].

У Маргарет возникло ощущение, что пред ней простиралось нечто большее, чем мир (как город больше, чем маленький кабинет), и все ее скитания в прошлом – лишь крохотные неловкие шажки. Ей предстояла новая дорога. Но как быть с Вальтером? Любила ли она его? Этого Маргарет больше не знала. Но не сомневалась в его доброте. Может, она сумеет напоследок оказать ему добрую услугу.

Она заметила, что потерянный лист лежит наискосок в открытом ящике шкафа. Сосредоточилась сильнее, чем обычно. Может, от этого, а может, от ветерка и тряски проходящего состава, бумага слетела на пол у стола. Вальтер пока ее не замечал, продолжая перебирать документы в папке, но скоро должен был найти.

Он нашел через несколько минут, но Пегги уже исчезла. Только на следующее утро, собирая нужные документы, Вальтер Шрёер почувствовал легчайший запах пыли и жимолости.

Джойс Кэрол Оутс

Джойс Кэрол Оутс – автор нескольких романов и сборников рассказов, включая недавние «Человек без тени» и «Хозяин кукол: страшные сказки». Оутс – член Американской академии искусств и литературы и обладатель множества литературных премий, в том числе: премии Брэма Стокера, Национальной книжной премии США, премии О. Генри и Национальной гуманитарной медали США.[35]

Женщина в окне[36]

Она спрятала их под сиденьем синего плюшевого кресла. Ее рука почти робко нащупывает эту вещицу и отдергивается, словно обжегшись.

Нет! Не глупи. Ты все равно ничего не сделаешь.

Сейчас одиннадцать утра. Он обещал прийти к ней, в эту комнату, где всегда одиннадцать утра.

Она делает то, что умеет лучше всего: она ждет.

Ждет его так, как он любит: голой. Но в туфлях.

Обнаженной. Он говорит: обнаженной. Не голой.

(Голая – грубое слово. Он – джентльмен, ему претит вульгарность. Женщина не должна произносить грубых слов.)

Она понимает. Она сама не одобряет, когда женщины сквернословят.

Только наедине с собой она позволяет себе выражаться, да и то без крепких словечек: Черт! Черт побери. Чтоб тебе пусто было…

Только когда она очень расстроена. Когда ее сердце разбито.

Ему позволено говорить все что угодно. Это прерогатива мужчин – произносить вслух любые, самые грубые и жестокие слова, сопровождая хриплым смешком – мужику можно все.

Хотя он может и прошептать: Господи!

Не богохульство, а выражение восхищения. Иногда.

Господи! Ты такая красивая.

Она красивая? Она улыбается при этой мысли.

Она – женщина в окне. В тусклом свете осеннего утра в Нью-Йорке.

В синем плюшевом кресле. В ожидании. В одиннадцать утра.

Она плохо спала этой ночью, а потом долго лежала в ванне, готовя себя для него.

Втирала лосьон в грудь, живот, бедра и ягодицы.

Такая мягкая кожа. Потрясающе… Его голос как будто застревает в горле.

Сначала он не решается к ней прикоснуться. Но только сначала.

Это почти ритуальное действо: она втирает в кожу сливочно-белый лосьон со слабым запахом гардении.

Словно в трансе, словно во сне, она втирает лосьон, поскольку ей страшно, что кожа пересыхает от жара батарей, в сухой духоте «Магуайра» (так называется ее дом) – старинного многоквартирного здания на углу Десятой авеню и Двадцать третьей улицы.

Снаружи «Магуайр» представляется роскошным, солидным домом.

Но внутри он просто старый.

Как обои в этой комнате, как тускло-зеленый ковер, как плюшевое синее кресло – сплошное старье.

Ох уж это сухое тепло! Иногда она просыпается посреди ночи, потому что ей нечем дышать, а в горле сухо, будто там пепел.

Она видела иссохшую кожу женщин в возрасте. Некоторые из них не такие и старые, за пятьдесят и даже моложе. Кожа тонкая, как бумага. Шелушащаяся и сухая, как сброшенная змеиная кожа. Лабиринт мелких тонких морщинок – страшно смотреть.

Как у ее собственной матери. Как у ее бабки.

Она говорит себе: не глупи. С ней такого не будет.

Интересно, а сколько лет его жене? Он джентльмен, он ничего не рассказывает о жене. Она не решается спрашивать. Не решается даже намекнуть. Его лицо горит негодованием, его широкие ноздри точно два темных провала, нос морщится, словно почуяв зловоние. Он становится тихим и сосредоточенным, очень тихим и сосредоточенным. Верный признак опасности. Она уже знает, когда следует отступить.

И все-таки думает, мысленно тихо злорадствуя: Его жена немолода. Она не такая красивая, как я. Даже когда он с ней, он думает обо мне.

(Но так ли это на самом деле? Последние полгода, с прошлой зимы, после долгой разлуки на Рождество – она оставалась в городе; он уехал с семьей в путешествие, а куда – не сказал, по всей видимости, на Багамские острова, потому что вернулся с загаром на лице и руках, – она уже не так уверена.)

Она никогда не была на Багамах, да и вообще ни на одном тропическом курорте. И вряд ли когда-нибудь там окажется, если он не свозит ее на отдых.

Нет, она заперта здесь, в этой комнате, как в ловушке. В комнате, где всегда одиннадцать утра. Иногда ей начинает казаться, что она прикована к этому креслу у окна, в которое она смотрит с неизбывной тоской… на что?

На каменный дом, точно такой же, как тот, в котором живет она. На узкую полосу неба. На свет, который начинает тускнеть уже в одиннадцать утра.

Жутко уставшая от этого синего кресла, которое начало протираться.

Жутко уставшая от этой кровати (которую выбрал он), двуспальной кровати с высокой спинкой в изголовье.

Ее прежняя кровать в ее прежней квартирке на Восьмой Восточной улице, в крошечной однокомнатной конуре на пятом этаже в доме без лифта, конечно, была односпальной. Тесная девичья кроватка, слишком узкая, слишком хлипкая для него.