Ли Чайлд – На солнце или в тени (страница 17)
Майкл Коннелли
Полуночники[18]
Босх искренне не понимал, как в этом городе живут люди. Ему казалось, что ледяной ветер с озера вымораживает ему глаза. Он приехал сюда, совершенно не подготовленный к слежке в условиях чикагской зимы. Да, он надел под плащ несколько свитеров, но сам плащ был с подстежкой на рыбьем меху и явно не подходил для здешних условий. Босх ненавидел избитые фразы, но сейчас то и дело ловил себя на мысли: «Я уже староват для всего этого».
Объект его слежки прошла по Уобаш-авеню, свернула на юг, на Мичиган-авеню и пошла вдоль парка Гранта. Босх знал, куда она направляется, потому что вчера она тоже ходила туда в свой обеденный перерыв в книжной лавке. На входе в музей она показала именной абонемент, и ее сразу же пропустили. Босху пришлось отстоять очередь в кассу, чтобы купить билет. Но он не боялся ее потерять. Он знал, где ее найти. Он не стал сдавать плащ в гардероб, потому что, во-первых, промерз до костей, а во-вторых, не рассчитывал пробыть в музее больше часа – девушке следовало вернуться на работу.
Он быстро прошел по музею, прямиком в зал, где размещалась постоянная экспозиция Хоппера. Как он и предполагал, девушка была там. Сидела на длинной скамейке в центре зала, с блокнотом и карандашом наготове. Вчера Босх весьма удивился, когда увидел, что она не зарисовывает картину, на которую то и дело поглядывает, отрываясь от блокнота. Она что-то пишет.
Босх догадывался, что картина Хоппера – главная ценность музея, привлекающая посетителей. Перед картиной постоянно толпился народ, ограничивая девушке обзор. Она ни разу не возмутилась. Не сказала ни слова против. Иногда она наклонялась вправо или влево, чтобы все-таки посмотреть на картину из-за спин других зрителей, и Босх замечал, что она улыбалась, как будто ей нравилось разглядывать полотно под другим углом зрения.
Сейчас рядом с ней на скамейке сидели рядком четверо японских туристов. Судя по всему, старшеклассники, которых привели в музей посмотреть на самую известную работу великого мастера. Босх остановился в углу зала, за спиной объекта наблюдения, чтобы она его не заметила. Он стоял, растирая руки и пытаясь хоть как-то согреться. Все суставы ломило от холода и усталости после прогулки к музею. Девять кварталов пешком – не шутка. Поблизости от книжной лавки не было никаких заведений, откуда просматривался бы вход. Ему пришлось мерзнуть на улице у гаражей и ждать, когда девушка выйдет в обеденный перерыв.
Один из японцев поднялся, и на дальнем конце скамьи освободилось место. Босх подошел и присел – трое оставшихся школьников отделяли его от объекта наблюдения. Стараясь не наклоняться вперед и не слишком вытягивать шею, он попробовал рассмотреть, что она пишет. Но девушка оказалась левшой, и ее рука мешала что-то увидеть.
Когда толпа схлынула, Босх посмотрел на картину. Его взгляд сразу зацепился за человека, одиноко сидящего за стойкой спиной к зрителям. За боковой стойкой находились двое, мужчина и женщина, оба с тоскливым, скучающим видом. Одинокий мужчина не обращал на них никакого внимания, словно их не было вовсе.
– Ику дзикан.
Босх отвел взгляд от картины. Пожилая японка нетерпеливо махала руками школьникам, мол, пора уходить. Две девчонки и парень поднялись со скамейки и поспешили присоединиться к одноклассникам в соседнем зале. Пять минут приобщения к шедевру уже истекли.
Босх и объект его наблюдения остались на скамейке вдвоем. Их разделяло четыре фута пустого пространства. Теперь Босх осознал, что уселся он зря. Это была стратегическая ошибка. Если девушка отвлечется от картины и блокнота, она точно его заметит. А если ему придется и завтра сюда прийти, она наверняка его вспомнит.
Он не стал вставать сразу, чтобы не привлекать ее внимание. Решил подождать две минуты, а потом тихо уйти. Если что, он по-быстрому отвернется, чтобы она не увидела его лица. Пока она вроде бы не замечала его присутствия, и он продолжил рассматривать картину. Художник выбрал интересный ракурс: изобразил внутреннее пространство кафе, как бы глядя снаружи. Из сумрака ночи.
И тут она заговорила.
– Потрясающе, правда? – спросила она.
– Прошу прощения? – откликнулся Босх.
– Картина. Она потрясающая.
– Да, пожалуй.
– Кто вы?
Босх оцепенел.
– В каком смысле? – спросил он.
– Кто вы на картине? С кем вы себя ассоциируете? – поинтересовалась она. – У нас есть одинокий мужчина, пара, причем оба явно не в духе, и мужчина, работающий за стойкой. Кто из них вы?
Босх задумчиво посмотрел на картину.
– Я не знаю, – ответил он. – А вы?
– Я тот одиночка, который сидит к нам спиной, – сказала она. – Женщина, сразу видно, скучает. Разглядывает свои ногти. Мне никогда не бывает скучно. А этот, одинокий… это я.
Босх не сводил взгляд с картины.
– Да. Наверное, я тоже, – сказал он.
– Как вы думаете, о чем эта история? – спросила она.
– Чья история? Этих людей? Почему вы решили, что тут есть история?
– История есть всегда. Живопись – это рассказ. Картина называется «Полуночники»[19]. А по сути, здесь изображены ночные ястребы. Понимаете?
– Нет, если честно.
– Ну, «ночные» – это понятно. Но вы присмотритесь к лицу мужчины, который рядом с женщиной. У него нос как клюв.
Босх присмотрелся. Только сейчас он заметил, что крючковатый нос мужчины на картине действительно похож на клюв хищной птицы. И правда ястреб.
– Да, вижу, – сказал Босх.
Он улыбнулся и кивнул. Он узнал кое-что новое.
– Обратите внимание на свет, – предложила она. – Он словно идет изнутри кафе. Оно, как маяк, который привлек странников в ночи. Свет и тьма, инь и ян, все на виду.
– Я предположил бы, что вы художница, но, смотрю, вы что-то пишете, а не рисуете.
– Я не художница. Я писатель. То есть хочу стать писателем. Когда-нибудь.
Он знал, что ей двадцать три года. Слишком юная, чтобы чего-то достичь на писательском поприще.
– Вы писатель, но пришли посмотреть на картину, – сказал он.
– Я пришла за вдохновением, – призналась она. – Мне кажется, я могу написать миллион слов, глядя на эту картину. Когда у меня возникают проблемы, я прихожу сюда, чтобы их преодолеть.
– Что за проблемы?
– Когда пишешь, всегда важно знать, что будет дальше. Но иногда возникает ступор. Совершенно не знаешь, о чем писать. И тогда я прихожу сюда и смотрю вот на такие картины.
Она указала на «Полуночников» и кивнула. Проблема была решена.
Босх тоже кивнул. Ему казалось, он знает, как возникает вдохновение, как оно перетекает из одной формы в другую и как его можно направить в область, на первый взгляд совершенно не связанную с изначальным источником. Он всегда думал, что стал неплохим детективом отчасти из-за любви к саксофонной музыке, в которой разбирался и которую хорошо понимал. Он сам толком не знал почему, и вряд ли сумел бы это объяснить. Но он твердо знал, что «Колыбельная» Фрэнка Моргана помогает ему лучше сосредоточиться на работе.
Он кивнул на блокнот у девушки на коленях и спросил:
– Вы пишете о картине?
– Нет, – ответила она. – Я пишу роман. Но я часто сюда прихожу, заряжаюсь от картины. В надежде настроиться на ее настроение. – Она рассмеялась. – Да, знаю. Звучит, как бред сумасшедшей.
– Вовсе нет, – сказал Босх. – Мне кажется, я понимаю. Вы пишете книгу о ком-то очень одиноком?
– Да, очень.
– В основе ваша собственная история?
– Отчасти.
Босх снова кивнул. Ему нравилось с ней разговаривать, хотя это было против всех правил.
– Ну вот, я все вам рассказала. А почему вы здесь?
Ее вопрос застал его врасплох.
– Почему? – переспросил он, чтобы выиграть пару секунд на раздумья. – Просто хотел посмотреть картину. Увидеть ее вживую.
– Так сильно хотели увидеть, что ходите на нее любоваться два дня подряд? – спросила она.
Босх не знал, что и думать. Кажется, его раскрыли.
Она улыбнулась и показала пальцем на свой глаз.
– Говорят, хороший писатель должен все подмечать, – произнесла она. – Я видела вас вчера. – Босх смущенно кивнул. – И не могла не заметить, как вы дрожите от холода. Этот плащ… Вы ведь нездешний, да?
– Да, – ответил Босх. – Я из Лос-Анджелеса.
Он наблюдал за ней, когда говорил это. Его слова, казалось, обдали ее холодом, как ветер совсем недавно заставил его самого мерзнуть на улице.
– Ладно, кто вы такой? – спросила она. – Что все это значит?
Босх двадцать минут прождал в холле, и наконец охранник Гриффина проводил его в кабинет. Гриффин восседал за массивным письменным столом красного дерева. На том же месте, где он сидел, когда Босх приходил к нему в первый раз.