Ли Чайлд – Манхэттенское безумие (страница 22)
– Ну, и зачем ты туда поехал? – спросила она.
Я никогда никому не рассказывал про «тот день» и не видел причин делать это теперь.
– Думаю, мне просто было любопытно, – ответил я.
– Ты хотел что-то узнать?
– Да, о Мэддокс, – ответил я. – Хотел узнать…
Я замолчал, потому что эти слова показалось мне глупыми, но я так и не смог найти более точных.
– Хотел узнать, не стала ли она лучше.
Дженис, кажется, удивилась.
– Мэддокс была совсем ребенком, когда уехала от нас, Джек, – сказала она. – Она же тогда еще не окончательно… сформировалась.
Но она ведь не просто «от нас уехала», если пользоваться словами Дженис. Это я ее отослал назад и теперь не мог не чувствовать, что Мэддокс должна была знать почему, должна была понимать то, что стало ясно мне в «тот день».
«Тот день» случился в конце ужасных и мучительных восьми месяцев сплошных трудностей и неприятностей, и даже когда я покупал билеты на «Красавицу и Чудовище», то подозревал, что вариантов дальнейшей жизни у меня становится все меньше и меньше, имея в виду, что Мэддокс останется жить с нами.
Проблемы в «Фэлкон экедеми» нарастали лавиной, и Мэддокс все время приходилось оправдываться и опровергать сыпавшиеся в ее адрес обвинения. Нет, она никогда и не думала красть у Мэри Логан ее супермодную авторучку «Монблан»; она просто взяла ее, чтобы получше рассмотреть, но потом по ошибке сунула к себе в сумку, а не в сумку Мэри. В конце концов, эти две сумки настолько одинаковы на вид, да и лежали они рядышком в школьном кафетерии.
И вовсе она не врала насчет того, каким образом к ней попал лист с ответами на вопросы по истории, подготовленные к предстоящему проверочному тесту, потому что он просто выпал из кармана учительницы, мисс Гилбрет, а она это заметила и подобрала его, чтобы тут же вернуть учительнице, но та уже далеко ушла по коридору, ну и вот, вполне естественно, она сунула его себе в карман юбки, чтобы потом отдать, в конце учебного дня. Да и в любом случае…
Мэддокс изобретала объяснения на все случаи, что с нею происходили, по большей части едва ли правдоподобные и приемлемые, что она, должно быть, и сама понимала, и это во все возрастающей степени настраивало меня против нее. Дело было не столько в том, что она все время крала, врала и обманывала; суть заключалась в том, что делала она все это так умненько, что в каждом случае обвинения против нее кончались одним и тем же знаменитым шотландским вердиктом: «Невиновна за отсутствием доказательств». Ведь разве так не бывает, что листок с ответами на экзаменационные вопросы выпадает из кармана учителя… да все остальное тоже? Выслушивая ее объяснения и прочие эпические повествования, я чувствовал себя как Гимпел-Болван из известного рассказа И.Б. Сингера. Мог ли я тогда, подобно этому Гимпелу, верить всей той лапше, которую она вешала мне на уши? И не подсмеивалась ли Мэддокс (втайне, конечно) над этой моей доверчивостью, но так же жестоко, как крестьяне в том рассказе издевались над Гимпелом?
Я пребывал в мучительных раздумьях, пытаясь понять характер Мэддокс, пока стоял в очереди в театральную кассу. При этом мне мешал еще один дополнительный момент. Мэддокс в последнее время все чаще ссорилась с Ланой. Их комната, которая прежде казалась достаточно большой, чтобы в ней жили две юные девочки, в последние несколько месяцев превратилась в кипящий котел взаимного недовольства, в котором все время повышалась температура. У них постоянно возникали споры по поводу того, куда были брошены или где были развешаны разные вещи, в частности предметы нижнего белья. Спорили и ссорились они и по поводу оставленных после еды крошек или пустых бутылок; Лана всегда была аккуратисткой, Мэддокс – неряхой. Мне приходилось терпеть крики и плач Ланы и мрачное молчание Мэддокс, но я не желал вмешиваться в эти кипящие страсти. «Сами между собой разберитесь!» – велел я им однажды в момент очередной ссоры, ожидая, что они именно так и поступят.
А потом – и это случилось впервые – нашу относительно мирную жизнь потрясла драка.
Раздалась пощечина, и раздалась она как кульминационный пункт в долговременном процессе нарастающей враждебности между Ланой и Мэддокс. Соревнования по перекрикиванию друг друга переросли в злобные перешептывания за столом во время завтрака или ужина, в мелкие тычки и пинки, которые я отказывался замечать, но все это с течением времени превратилось в настоящий постоянный «белый шум» гнусных взаимных издевательских насмешек. Канули в вечность те дни, когда Мэддокс выдавала комплименты по поводу прически Ланы или когда Лана притворялась, пусть и не слишком убедительно, что считает Мэддокс сестрой.
И все же, как иногда отмечала Дженис, они вели себя точно так же, как большинство родных сестер. Моя жена никогда особо не ладила со своей старшей сестрой, и я знаю, что то же самое можно было сказать и по поводу других наших бесчисленных родственничков. И все же мне хотелось, чтобы в моем доме царили гармония и согласие, и от того, что отношения между Мэддокс и Ланой стали какими угодно, только не гармоничными, у меня постоянно болела голова. Сказать по правде, в тот день, когда я стоял в очереди за этими билетами, я чувствовал себя уязвленным и оскорбленным, может быть, даже жертвой конфликта между Ланой и Мэддокс. В конце-то концов, разве я не оказался человеком, который совершенно бескорыстно взял в семью чужого ребенка и который, вместо того чтобы получить духовное одобрение и дружеское похлопывание по плечу за столь благородный поступок, пожинал совсем другие плоды – ежедневные бури, которые разрывают мой дом и семью на части? И эти бури вчера вечером в конце концов привели к взрыву. К акту насилия.
Если б я не услышал звук пощечины, то, вероятно, так никогда и не узнал бы, что там у них случилось. Но как только я его услышал, все прежние намерения не вмешиваться исчезли – ведь это разваливалась моя семейная жизнь.
Дверь в их комнату была открыта. А они сидели каждая на своей кровати, Мэддокс, забравшись на нее с ногами, а Лана лежала лицом вниз, прижавшись к подушке.
Когда она подняла голову, я увидел на ее щеке ярко-красный след, который там оставила ладонь Мэддокс.
– Что случилось? – спросил я, еще стоя у дверей.
Ни одна из них не ответила.
– Я не уйду отсюда, пока не узнаю, что случилось, – сказал я.
Я подошел к постели Ланы, сел там и повернул к себе ее лицо, чтобы получше рассмотреть отметину. Потом в ярости уставился на Мэддокс.
– У нас в семье
Мэддокс молча кивнула.
– Не принято! – заорал я.
Мэддокс что-то прошептала, но я не расслышал. Она сидела, опустив голову. И не смотрела на меня.
– Вне зависимости от причин! – злобно добавил я.
Она подняла голову. Глаза у нее блестели.
– Всегда я все не так делаю, – тихо сказала Мэддокс.
Я вдруг понял, что не в состоянии больше выносить все это – ни ее слезы, ни ее плаксивые самообвинения, которые все же носили признаки извинений, пусть и невнятных. «Нет, – решил я, – ты все время только и делаешь, что голову мне морочишь!» И, сделав это мрачное заключение, вдруг осознал, что все прежние обвинения в ее адрес были совершенно справедливыми, а все объяснения – сплошной фальшью. Она водила меня за нос, играла со мной, как отпетый мошенник играет фальшивыми картами. Я был ее марионеткой, идиотом.
И, тем не менее, несмотря на все это, я понимал, что назад ее не отошлю.
Нет, нужно было найти способ помочь Мэддокс.
Кроме всего прочего, времени у меня было предостаточно.
В попытке все изменить и отрегулировать я решил, что нам всем следует глубоко вдохнуть, перевести дыхание, попробовать начать все сначала, предпринять совместные усилия, сделать что-то вместе, что-то такое, что свидетельствовало бы о доброте и о способности человека смотреть и видеть суть, невзирая на внешние проявления.
И вот тогда я подумал о спектакле «Красавица и Чудовище».
Когда я вошел в ресторан, Лана уже сидела за угловым столиком. Одета она была тщательно, волосы аккуратно убраны, каждый волосок на месте. Ее жизнь сложилась очень хорошо. У нее была хорошая работа, отличный брак и двое милых маленьких сыновей, которые, кажется, обожали своих родителей. С самого раннего детства и до самого последнего времени, напомнил я себе, присаживаясь рядом, она получала все, что хотела.
Эта мысль тут же вернула меня к истории с Мэддокс, к тому, как прав я был, вышвырнув ее из своего семейного круга.
Я не стал сообщать Лане последние новости, и за ужином мы просто болтали о том о сем; как идут дела на работе, как растут мальчики, какие имеются планы на отпуск и на все прочее. Мы уже заказали кофе и десерт, когда она сказала:
– Мама сказала мне, что ты вспоминаешь Мэддокс.
Я кивнул:
– Да, вспоминал.
– Я тоже, – призналась Лана. – Особенно тот день.
– Когда мы ходили на «Красавицу и Чудовище»? – спросил я.
Лана, кажется, удивилась:
– А разве тот день был какой-то особенный?
Я пожал плечами:
– О’кей, а ты-то какой день имела в виду?
– День, когда Мэддокс меня ударила.
– Ох! – сказал я. – Этот день…
– Дело в том, что я ее спровоцировала, – сказала Лана. – Я же была еще ребенком, а дети часто бывают жестоки. Я вижу это у своих мальчишек. Что они иной раз говорят друг другу.