Ли Чайлд – Манхэттенское безумие (страница 21)
А потом, откуда ни возьмись, к нам пришло по почте письмо в небольшом конверте. Пришло оно из Бронкса, и в конверте я обнаружил записку: «Мэддокс хотела, чтобы вы кое-что от нее получили». Подписана она была кем-то по имени Тео, который предложил сам доставить нам то, что оставила для меня Мэддокс. А если я пожелаю «узнать больше», то должен позвонить этому Тео и договориться о встрече.
Я встретился с ним через три дня в местном винном баре и должен признать, что ожидал увидеть одного из тех парней, кто накачал себе мышцы в тюремном спортзале, вытатуировал инициалы на руках и наделал столько пирсинга в губах, языке и бровях, что любой металлодетектор в аэропорте тут же забил бы тревогу. Так я всегда представлял себе уголовного типа, в объятия которого Мэддокс непременно должна была угодить, поскольку была обречена стать Бонни для какого-нибудь ублюдка Клайда. Но вместо этого я оказался в обществе вежливого и учтивого молодого человека, спокойного и весьма информированного.
– Мэддокс снимала квартиру в моем доме, – сообщил мне он после того, как я представился.
– Вы тот управляющий, который обнаружил ее?
– Нет, я владелец этого дома, – ответил Тео.
Я на секунду вообразил, что мне сейчас предъявят неоплаченные счета, оставленные Мэддокс.
– Мы с нею иногда разговаривали, – продолжал он. – Обычно она была не слишком расположена к беседам, но иногда, когда я встречал ее в коридоре или во дворе, она останавливалась поболтать со мной.
Он сделал паузу, потом добавил:
– Она заплатила за квартиру авансом, за несколько месяцев вперед, и сообщила управляющему, что скоро ненадолго уедет. Он решил, что именно так она и поступила, просто ненадолго уехала, так что не заподозрил ничего неладного, когда она перестала появляться.
– Она планировала это, вы хотите сказать, – заметил я. – Свою смерть.
– По всей видимости, да, – ответил Тео.
«Стало быть, – подумал я, – кого-то она все же в конце концов убила».
Тео положил на стол магнитную нашлепку, какие обычно крепят к холодильнику, и пододвинул ее ко мне.
– Вот что она хотела, чтобы вы получили.
– Я знаю, – сказал Тео. – И это был самый счастливый день в жизни Мэддокс. Она потом вспоминала, как вы купили ей этот магнитик, вложили ей в ладонь и прижали пальцами. Вы так нежно это проделали, сказала она, прямо как любящий отец.
Я бросил на магнит быстрый взгляд, но не прикоснулся к нему.
– Значит, она рассказала вам, что некоторое время жила в нашей семье.
Он кивнул.
– К сожалению, я вынужден был отослать ее назад к матери, – напрямую сказал я ему, потом взял магнитик и медленно покрутил в пальцах. – Она все время врала, – добавил я. – Обманывала и списывала контрольные работы или, как минимум, пыталась это проделать. И крала вещи.
«И это было еще не самое скверное», – подумалось мне.
Все это, кажется, удивило Тео, так что я заподозрил, что Мэддокс его здорово провела, и он даже влюбился в тот типаж, который она изображала, чтобы им манипулировать. Она и со мною пыталась проделать нечто подобное, но я к тому времени уже знал, насколько она опасна, и вел себя соответствующим образом.
– Итак, я отослал ее назад, – повторил я. – Уверен, что именно этого она все время и хотела.
Тео некоторое время молчал, потом сказал:
– Нет, она хотела остаться у вас.
«Возможно, в самом конце Мэддокс и впрямь хотела остаться у нас», – подумал я. Но если даже так, это всего лишь означает, что она в любом случае проделала бы все то, что ей было нужно проделать, чтобы добиться этой цели. В общем и целом, решил я, именно это, видимо, и послужило причиной того, что она проделала в тот вечер на станции подземки.
– Она была способна на все, – решительно заявил я Тео.
В этот момент я вообще-то и впрямь собирался рассказать ему всю эту историю, но потом обнаружил, что не могу это сделать.
А Тео кивнул на магнитик и сказал:
– В любом случае он теперь ваш.
– И что ты намерен с ним делать? – спросила Дженис, когда я показал ей магнитик со сценкой из «Красавицы и Чудовища», и изобразила свой привычный и знакомый мне жест, намеренно усилив его. – Выглядит это как нечто вроде… обвинения.
И тут мне внезапно все стало понятно.
– Это просто способ, с помощью которого Мэддокс в последний раз пытается меня надуть, – сказал я. – Заставить меня чувствовать себя виноватым за то, что отослал ее назад к матери. Только это ведь она сама сделала для себя невозможным оставаться и дальше в нашей семье… – Я яростно замотал головой. – Ну ладно, я просто перестану о ней думать, вот и все!
Именно это я и хотел сделать. Но не мог.
Почему? Да потому, что для меня это никогда не было положением «быть или не быть, вот в чем вопрос». Это то, чему человек может научиться или не способен научиться во время своего пребывания на земле. По этой причине я не мог не гадать, сумела ли Мэддокс хоть в малой степени понять и осознать, чего я надеялся добиться, взяв ее в свою семью, а также могла ли она взять на себя хоть какую-то ответственность за то, что я вынужден был отказаться от этой затеи. А теперь, когда она умерла, как мне это выяснить? Где искать ключ к этой головоломке? Ответ на вопрос был малоприятный, но простой, так что прямо на следующий день я отправился подземкой в Бронкс.
Мэддокс жила в одном из старых домов на Гранд-Конкурс. Адрес я получил у детектива О’Брайена, у которого были на уме более важные проблемы, а женщина, уморившая себя голодом, больше не имела для него никакого значения.
Когда я туда добрался, то обнаружил Тео во дворе. Он явно удивился, увидев меня.
– Вы уже кому-нибудь сдали квартиру Мэддокс? – спросил я.
Он покачал головой.
– Не возражаете, если я туда загляну?
– Нет, – небрежно ответил Тео.
Он отцепил нужный ключ от огромной связки болтающихся у него на поясе ключей и сообщил:
– Завтра приедут убрать оттуда все ее барахло.
– Не знаете, у нее был дневник или что-то в этом роде? Может, письма остались?
Он покачал головой.
– У Мэддокс вообще было маловато вещей.
Это было именно так. Она жила по-спартански, экономно, и это еще мягко сказано. По сути дела, если судить по ободранной подержанной обстановке, как я понял, бо́льшую часть того, что у нее там было, она подобрала на улице. На кухне я обнаружил щербатые тарелки. В спальне увидел матрас без кровати, а также разбросанные повсюду простыни и полотенца. Когда она жила у нас, то всегда была неряхой, и теперь я смог убедиться, что эта ее характерная черта ничуть не изменилась.
– Тот день, о котором вы мне говорили, – спросил я у Тео после краткого посещения квартиры Мэддокс, – тот день, когда мы ходили на спектакль «Красавица и Чудовище»… Она вам не говорила, почему это был самый счастливый день в ее жизни?
Он отрицательно помотал головой.
– Нет, но было понятно, что этот день очень многое для нее значил.
Я-то помнил «тот день» очень хорошо и, возвращаясь поездом подземки на Манхэттен, вспоминал его снова и снова.
Это был отнюдь не единственный день, который вдруг вернулся ко мне. Я припомнил многие трудные недели, которые ему предшествовали, отчего у меня оставалось все меньше уверенности в том, что Мэддокс приспособится к Нью-Йорку, что будет успешно учиться в «Фэлкон экедеми», а после нее пойдет в хороший колледж, и это станет для нее дорогой в счастливую жизнь, лишенную препятствий и трудностей, как у Ланы.
Сначала Мэддокс вела себя просто примерно, хотя позднее некоторые ее приемчики показались мне чисто подхалимскими и нацеленными на манипулирование людьми. Она похвалила стряпню Дженис, сделала комплимент прическе Ланы, похвалила меня за умение здорово играть в «Монополию». В первый день в школе она, кажется, очень хотела быть хорошей ученицей; кажется, даже гордилась своей новенькой школьной формой. «Я в ней чувствую себя какой-то особенной», – заявила она в то утро, после чего сверкнула улыбкой, такой, которой всегда пользовалась в подобных случаях, как я вскоре понял, улыбкой, которую я сперва принял за искреннюю, каковой она вовсе не являлась. Но осознание этой мрачной действительности приходило медленно и постепенно, а когда я вел Мэддокс и Лану к школьному автобусу в тот первый учебный день, а потом весело махал рукой им вслед, когда автобус отъехал, – тогда я был уверен, что теперь у меня две дочери, и обе они милые, добрые и хорошие.
Дженис еще была занята своей работой, когда я вернулся домой после визита в квартирку Мэддокс. И успел выйти на балкон с бокалом вина в руке, когда она подошла ко мне. К тому времени солнце уже село, так что жена обнаружила, что я сижу в темноте.
– Я сегодня ездил в Бронкс, – сообщил я ей. – Был в квартире Мэддокс.
Она посмотрела на меня очень сочувственно и тихонько сказала:
– Ты не должен думать, что виноват в том, что с нею случилось, Джек.
С этими словами Дженис повернулась и направилась в спальню. С того места, где я сидел в темноте, я слышал, как она раздевается, сбрасывает свои изящные туфельки и снимает ювелирные украшения, а потом донесся звук шагов ее ног, уже одетых в сандалии, и жена вышла на балкон с бокалом вина в руке.