Ли Бардуго – Девятый Дом (страница 34)

– Серый, я не знаю. Как стекло. Я видела сквозь него.

– Блядь, это глума.

Алекс нуждалась в своих дидактических карточках. Но где-то в глубине памяти таилось это слово. Глума – это оболочка, воскрешенный дух недавно умершего, чтобы проходить через мир, посредник, способный преодолеть Покров. Глумы были гонцами. Гонцами «Книги и змея».

– Красный дым. Я его вдохнула, – она снова начала бороться со рвотой.

– Мертвые жуки. Они съедят тебя изнутри.

Разумеется. Разумеется, съедят. Потому что магия не бывает доброй и хорошей.

Она услышала шум и почувствовала, что к ее губам прижали чашку.

– Пей, – сказала Доуз. – Будет ужасно больно, и ты обожжешь горло, но это я смогу вылечить.

Доуз поднимала Алекс подбородок, заставляя ее открыть рот. Горло Алекс обожгло огнем. К ней пришло видение освещенных синим пламенем прерий. Ее опалила боль, и она схватила Доуз за руку.

– Господи, Алекс, почему ты улыбаешься?

Глума. Оболочка. Кто-то натравил на нее что-то, и у этого могла быть единственная причина: Алекс наткнулась на что-то важное. Они знают, что она ходила посмотреть на тело Тары. Но кто? «Книга и змей»? «Череп и кости»? Кто бы это ни был, у них не было причин полагать, что она остановится на визите в морг. Они не знали, какой выбор она сделала, не знали, что отчет уже сдан. Алекс была права. Со смертью Тары что-то не так, она как-то связана с обществами, с Домами Покрова. Но улыбалась она не поэтому.

– Они пытались меня убить, Хелли, – выдохнула она, проваливаясь в темноту. Это значит, что я вправе попытаться убить их.

«Манускрипт» – юный выскочка среди Домов Покрова, но в то же время, вполне возможно, общество, которое лучше прочих перенесло совеременность. Легко назвать его членов, ставших лауреатами премии «Оскар» и телезвездами, но среди его выпускников также есть советники президентов, куратор музея искусства «Метрополитен» и, что, пожалуй, наиболее характерно, один из величайших ученых в области нейробиологии. Говоря о «Манускрипте», мы говорим о магии зеркал, иллюзиях, великих чарах из тех, что могут создать звезду, но стоит помнить, что все их достижения полагаются на манипуляции нашим собственным восприятием.

Не ходите на вечеринки «Манускрипта». Просто не ходите.

10

Ранний вечер перед вечеринкой «Манускрипта» Дарлингтон провел в «Черном вязе», раздавая конфеты. Окна дома горели, а подъездную дорожку освещали фонарики из тыкв. Он любил эту часть Хэллоуина, любил ритуал, прилив счастливых незнакомцев к его берегам, протянутые руки. Большую часть времени «Черный вяз» походил на темный остров, не указанный ни на одной карте. Но не в ночь Хэллоуина.

Дом стоял на пологой возвышенности холма недалеко от земель, когда-то принадлежавших Дональду Гранту Митчеллу, и в его библиотеке было множество книг Митчелла: «Грезы холостяка», «Жизнь мечты» и единственная книга, которую его дед посчитал достойной чтения, – «Моя ферма в Эджвуде». В детстве Дарлингтона привлекало загадочное звучание литературного псевдонима Митчела – Айк Марвел, и он был горько разочарован, не найдя в его книгах ничего волшебного и чудесного.

Но то же чувство сопутствовало ему во всем. Магии должно было быть больше. Не представлений клоунов в унылом гриме и скучных иллюзионистов. Не карточных фокусов. Обещанная ему магия таилась в стенках гардеробов, под мостами, в зеркалах. Она была опасна и обольстительна и не пыталась развлекать. Возможно, если бы его вырастили в обычном доме с качественной изоляцией и аккуратно подстриженной лужайкой на переднем дворе, а не под сенью ветхих башен «Черного вяза» с его озерами мха, неожиданными, зловещими шипами наперстянки, вездесущей мглой, прокрадывающейся сквозь деревья в осенних сумерках, – возможно, тогда бы у него и был шанс. Возможно, если бы он жил где-то вроде Феникса, а не в проклятом Нью-Хейвене.

Мгновение, предопределившее его судьбу, даже не принадлежало ему по-настоящему. Ему было одиннадцать лет, и он был на пикнике, организованном Рыцарями Колумба, куда он отправился по настоянию их домработницы Бернадет, потому что «мальчикам нужен свежий воздух». Как только они приехали на мыс Лайтхаус, она тут же уединилась в шатре с подругами и тарелкой фаршированных яиц и велела ему идти играть.

Дарлингтон нашел компанию мальчиков своего возраста, или они нашли его, и они весь день бегали наперегонки и участвовали в праздничных конкурсах, а, когда те им наскучили, стали придумывать собственные игры. Каким-то образом высокий, стриженный под ежик мальчик по имени Мэйсон с кривыми зубами стал в этот день у них за главного – он решал, когда есть, когда плавать, когда игра надоела, – и Дарлингтон с радостью шел у него в кильватере. Когда им надоело кататься на старой карусели, они пошли к краю парка, где открывался вид на пролив Лонг-Айленд и Нью-Хейвенскую гавань в отдалении.

– У них должны быть лодки, – сказал Мэйсон.

– Типа моторок. Или гидроциклы, – сказал мальчик по имени Лиам. – Было бы круто.

– Ага, – сказал еще один мальчик. – Мы могли бы добраться до американких горок.

Этот мальчик был с ними весь день. Он был маленьким, и на лице его густели песочного цвета веснушки. За день у него обгорел нос.

– Какие американские горки? – спросил Мэйсон.

Веснушчатый мальчик показал куда-то на другой берег залива.

– Там, где все эти огни. Рядом с пирсом.

Дарлингтон вглядывался вдаль, но не видел ничего, кроме угасающего дня и плоской береговой косы.

Мэйсон посмотрел, потом сказал:

– О чем ты, блядь, толкуешь?

Даже в сгущающемся сумраке Дарлингтон заметил, как по лицу веснушчатого мальчика разлился яркий румянец. Мальчик засмеялся:

– Ни о чем. Я просто над вами прикалывался.

– Мудила.

Они вышли на узкую пляжную полосу, чтобы побегать в волнах, и этот момент забылся. А вспомнился только через несколько месяцев, когда дед Дарлингтона развернул за завтраком свою газету, и Дарлингтон увидел заголовок: «Вспоминаем Сэйвин Рок». Под ним была фотография больших деревянных американских горок, выступающих над водами пролива Лонг-Айленд. Подпись под картинкой гласила: Легендарная «Гроза», самый популярный аттракцион в парке развлечений «Сэйвин Рок», уничтоженный ураганом в 1938 году.

Дарлингтон вырезал фото из газеты и приклеил его над своим столом. В тот день на мысе Лайтхаус тот обгорелый веснушчатый мальчик видел старые американские горки. Он был уверен, что все они их видят. Он не притворялся и не шутил. Он был удивлен и смущен, а потом быстро заткнулся. Как будто что-то подобное уже случалось с ним прежде. Дарлингтон пытался вспомнить, как его звали. Он спрашивал Бернадет, нельзя ли им пойти к Рыцарям Колумба на бинго, обед в складчину, на что угодно, лишь бы снова встретить этого мальчика. В конце концов его дед положил этому конец, проворчав: «Не пытайся превратить его в проклятого католика».

Дарлингтон повзрослел. Воспоминание о мысе Лайтхаус побледнело. Но он так и не снял со стены фотографию «Грозы». Он забывал об этом на недели, иногда на несколько месяцев, но он так и не смог отделаться от мысли, что он видит только один мир, в то время, как, возможно, существует множество миров, множество затерянных мест, возможно, даже затерянных народов, которые могут ожить для него, если он только достаточно приглядится или найдет правильные волшебные слова. Книги с их обещаниями заколдованных дверей и тайных мест все только усугубили.

Со временем и постоянными мягкими разочарованиями взросления это чувство должно было угаснуть. Но первым местом, куда поехал на старом мерседесе деда шестнадцатилетний Дарлингтон, в бумажнике которого лежали только что полученные водительские права, был мыс Лайтхаус. Он стоял на обрыве над водой и ждал, пока перед ним откроется мир. Много лет спустя, когда он познакомился с Алекс Стерн, ему пришлось сдержать порыв привезти туда и ее, чтобы посмотреть, не появится ли перед ней «Гроза», как всякий другой Серый, – рокочущий призрак радости и веселого ужаса.

Когда окончательно спустилась темнота, и поток детей в масках гоблинов истощился до ручейка, Дарлингтон надел собственный костюм – тот самый, что он надевал каждый год: черное пальто и дешевые пластиковые клыки, в которых он выглядел так, будто только что перенес стоматологическую операцию.

Он припарковался в переулке за «Конурой», где ждала Алекс, дрожащая в длинном черном пальто, которое он никогда раньше не видел.

– А нельзя поехать на машине? – спросила она. – На улице холодрыга.

Калифорнийки.

– Сейчас пятьдесят градусов, а идти всего три квартала. Думаю, ты преодолеешь это путешествие по тундре. Надеюсь, под пальто у тебя не какой-нибудь откровенный костюмчик кошки. Мы должны поддерживать репутацию.

– Я могу сделать свою работу и в шортах. Скорее всего, даже лучше, – она изобразила ленивый карате-удар. – Больше простора для движений.

Хорошо хоть на ней практичные ботинки.

В свете уличного фонаря он видел, что она густо подвела глаза и надела крупные золотые серьги. Он надеялся, что она не оделась слишком провокационно или неподобающе. Он не горел желанием провести весь вечер, отбиваясь от осуждающих язвительных замечаний «Манускрипта», потому что Алекс захотелось нарядиться в сексуальную Покахонтас.

Он провел их по переулку в «Вяз». Она казалась внимательной, готовой. Она неплохо себя проявила со времени инцидента в «Аврелиане», с тех пор, как они размозжили стекла и фарфора на несколько тысяч долларов о кухонный пол Il Bastone. Возможно, неплохо себя показал и сам Дарлингтон. Они наблюдали за несколькими превращениями в «Волчьей морде», прошедшими без происшествий, – правда, Шейн Маккэй никак не мог превратиться обратно в человека, и им пришлось запереть его в кухне, пока он не избавится от обличья петуха. Он разбил себе нос, пытаясь клевать стол, а один из его друзей потратил час, усердно выщипывая с его тела крохотные белые перышки. Шуткам о петухах не было конца. Они наблюдали за воскрешением в «Книге и змее», где иссохший труп с помощью переводчика передал последний отчет о недавно погибших в Украине солдатах в странной игре в макабрический телефон. Дарлингтон не знал, кто в госдепе запросил эти сведения, но не сомневался, что их обязательно передадут адресату. Они присутствовали при безуспешной попытке открыть портал в «Свитке и ключе» – то была бездарная попытка отправить кого-то в Венгрию, которая не принесла результатов, помимо того, что вся гробница пропахла гуляшом, – и настолько же непримечательном вызове шторма «Святым Эльмом» в их похожей на притон квартире на Линвуде, изрядно сконфузившем и пристыдившем президента делегации и присутствовавших выпускников.