Ли Бардуго – Девятый Дом (страница 25)
«Что будет, если вы пропустите год?», – спросила Алекс, когда Дарлингтон впервые показал ей, как работает библиотека.
«В 1928-м такое случилось».
«И?»
«Все книги из коллекции перенеслись в библиотеку одновременно, и пол обвалился на Окулуса Честера Вэнса».
«Господи, вот ужас-то».
«Не знаю, – задумчиво ответил Дарлингтон. – По-моему, задохнуться под тяжестью книг – подходящая смерть для научного ассистента».
Алекс всегда с опаской относилась к библиотеке и не приближалась к стеллажу, когда он дрожал. Слишком легко было представить, как какой-нибудь будущий Дарлингтон шутит: какая ирония, что невежественную Гэлакси Стерн смертельно садануло в челюсть неуправляемое знание.
Она положила сумку на стоящий в центре комнаты круглый деревянный стол, инкрустированный картой незнакомых ей созвездий. Алекс казалось странным, что запах книг никогда не менялся. Древние документы в кондиционированных хранилищах и стеклянных кубах Бейнеке. Исследовательские комнаты в Стерлинге. Изменчивая библиотека Дома Леты. Везде пахло так же, как в освещенных флюоресцентными светильниками читальных залах, полных дешевых карманных изданий, откуда она не вылезала в детстве.
Большинство полок были пусты. На некоторых стояли какие-то тяжелые старые книги по истории Нью-Хейвена и книга в мягкой глянцевой обложке под названием «Беспредел в Нью-Хейвене!», которая, должно быть, когда-то продавалась в сувенирных лавках. Только через минуту Алекс заметила, что одна из полок полностью забита переизданиями одного и того же тонкого томика. Это была «Жизнь «Леты»: процедуры и протоколы Девятого Дома»: первое издание вышло в твердой обложке, а затем, когда «Лета» подрастеряла претенциозность и начала экономить, стало переиздаваться в более дешевом формате.
Алекс потянулась за последним изданием, на обложке которого значился 1987 год. У него не было оглавления – только криво распечатанные на копире страницы, на полях которых изредко встречались примечания, и отрывной талон с концерта группы Squeeze, выступавшей в Колизее Нью-Хейвена. Колизей давно ушел в прошлое – его снесли, чтобы построить многоквартирные дома и кампус муниципального колледжа, чего так и не произошло. На парковке, занявшей место Колизея, Алекс видела Серого – подростка в футболке R.E.M., который бесцельно бродил кругами, будто до сих пор надеясь разжиться билетами.
Запись об убийствах была обескураживающе короткой:
В случае насильственной смерти, связанной с действиями земельных обществ, должен состояться коллоквиум между деканом, президентом университета, действующими членами Дома Леты, действующим Центурионом и президентом Траста «Леты» с целью определить курс действий (См. «Протокол встреч»).
Алекс открыла «Протокол встреч», но нашла только схему столовой Дома Леты, а также руководство по рассадке согласно старшинству, напоминание о том, что действующий Окулус должен вести протокол, и несколько рекомендуемых меню. Трапеза должна была быть легкой, а алкоголь подавался только по требованию. В рекомендациях присутствовал даже рецепт чего-то под названием мятный пунш «слаш».
– Очень полезно, чуваки, – пробормотала Алекс.
О смерти говорилось, будто о нарушении правил хорошего тона. И она понятия не имела, как произносится слово «коллоквиум», но это явно было крутое сборище, созывать которое она совершенно не собиралась. Неужели от нее действительно ждут, что она свяжется с президентом университета и позовет его в гости на холодные закуски? Сэндоу велел ей спать спокойно. Насчет совещания он ничего не говорил. Почему?
Вместо этого Алекс вернулась в коридор, заперла дверь в библиотеку и снова открыла Книгу Альбемарле. На этот раз страницы отдавали запахом сигар, и она услышала звяканье посуды. Таково было воспоминание «Леты» об убийстве – не кровь, не страдание, а собравшиеся за столом мужчины, пьющие мятный пунш «слаш». Она засомневалась, пытаясь сообразить, как лучше сформулировать библиотеке задание, затем написала новый запрос:
Она сунула книгу на место, и стеллаж сильно затрясло. На сей раз, когда она вошла в библиотеку, полки были набиты битком.
Сложно было стряхнуть с себя чувство, что Дарлингтон каким-то образом смотрит ей через плечо – рьяный ученый, удерживающийся, чтобы не вмешаться в ее неуклюжие попытки изысканий.
Все изменилось в туалете в Голете, когда ей было двенадцать.
К тому времени она научилась держать рот на замке о том, что видела, и неплохо справлялась. Когда пришла пора поступать в среднюю школу, она попросила мать называть ее Алекс, а не Гэлакси, и писать это имя в школьных документах. В старой школе все знали ее как дерганую девочку, которая разговаривала сама с собой и отшатывалась от несуществующих опасностей, – безотцовщину, не похожую на маму. Один психолог считал, что у нее синдром дефицита внимания, другой – что ей нужен более регулярный режим сна. Не стоит забывать и о завуче, который отвел ее мать в сторонку и прошептал, что Алекс, возможно, умственно отсталая. «Не все можно решить с помощью терапии или таблеток, понимаете? Некоторые дети немного медлительны, и для них тоже есть место в классе».
Но новая школа означала новое начало, шанс превратиться в обычного человека.
«Ты не должна стесняться того, что отличаешься от других, – сказала ей мать, когда Алекс набралась храбрости, чтобы попросить сменить имя. – Я не просто так назвала тебя Гэлакси».
Алекс не стала возражать. В большинстве книг и сериалов утверждалось, что отличаться от других – не плохо. Отличаться – это замечательно! Только вот никто не отличался так, как она. Кроме того, думала она, оглядывая их крошечную квартирку, увешанную ловцами снов, шелковыми шарфами и картинами, где феи плясали под луной, она все равно никогда не станет такой, как все.
«Может, со временем я смогу».
«Ладно, – сказала Мира. – Это твой выбор, и я его уважаю, – потом она подхватила дочку на руки и подула ей в лоб. – Но ты все равно моя маленькая звездочка».
Алекс со смехом отстранилась. Голова у нее кружилась от облегчения и предвкушения. Затем она начала обдумывать, как бы уговорить маму купить ей новые джинсы.
Начался седьмой класс, и Алекс спрашивала себя, не является ли ее новое имя каким-то волшебным словом. Оно не решило все проблемы. У нее по-прежнему не было правильных кедов, правильных резинок для волос, она не приносила правильные блюда на обед. Имя не могло сделать ее блондинкой или высокой, не могло выщипать ее густые брови, за которыми надо было бдительно следить, чтобы они, объединив силы, не выступили единым фронтом моноброви. Белые дети по-прежнему считали ее мексиканкой, а мексиканцы – белой. Но училась она нормально. Ей было с кем сидеть за обедом. У нее была подруга по имени Меган, которая приглашала ее в гости смотреть кино и есть сладкие фирменные хлопья, переливающиеся химическими цветами.
Утром перед экскурсией в Голету, когда мисс Розалес велела им разбиться на пары, и Меган схватила Алекс за руку, Алекс ощутила такую невыносимую благодарность, что испугалась, что ее вырвет крохотными черничными маффинами, которыми угостили их учителя. Утром они пили горячий шоколад из пластиковых стаканчиков, сидя близко друг к другу на зеленых виниловых сиденьях автобуса. Обе их матери любили Fleetwood Mac, и, когда по радио водителя автобуса зазвучала песня «Go Your Own Way», они принялись подпевать, почти крича, хихикая и задыхаясь, а Коди Морган зажимал уши ладонями и орал, чтобы они ЗАТКНУЛИСЬ.
Дорога в заповедник бабочек заняла около трех часов, и Алекс наслаждалась каждой минутой. В самой роще не было ничего особенного: симпатичные эвкалипты, между которыми извивались пыльные тропинки; гид рассказывал об особенностях питания и миграциях монархов. Алекс заметила стройную женщину, идущую по роще; ее рука болталась, висела буквально на единственной жиле. Алекс быстро отвела взгляд – как раз вовремя, чтобы увидеть, как с деревьев взвилось одеяло оранжевых крыльев, когда взлетели монархи. Они с Меган пообедали, сидя плечом к плечу за одним из столов для пикника рядом со входом, и, прежде чем вернуться в автобусы, все зашли в туалет. Туалеты представляли собой низкие выложенные плитами постройки с влажными бетонными полами, и, войдя, и Меган, и Алекс едва сдержали рвотные позывы.
– Да ну на фиг, – сказала Меган. – Потерплю, пока не вернемся в школу.
Но Алекс терпеть не могла. Она выбрала самую чистую металлическую кабинку, тщательно разложила по сиденью туалетную бумагу, стянула свои джинсовые шорты и застыла. Долго еще она не могла понять, на что смотрит. Кровь почти засохла и была коричневой до неузнаваемости. У нее наступила менструация. Разве у нее не должен был болеть живот или еще что? У Меган первые месячные наступили летом, и ей было что сказать насчет тампонов, прокладок и важности обезболивающих.