Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 76)

И вот я снова в постоянном движении, двигаюсь как автомат, уверенно и не обращая внимания ни на что вокруг, а когда игра кончается, и даже после того, как часы обнулились, а сигнал давно прозвонил, я продолжаю швырять мячи, пока они не заканчиваются и я не остаюсь стоять там с пустыми руками, часто моргая.

– Ого! – восклицает Гриффин, уставившись на табло.

Я не просто его обыграла, я размазала его по стенке. Счет – 88:42.

– Ого, – повторяет он. – Ты как будто с катушек слетела.

– Ага, – говорю я, не уверенная, что уже вернулась в нормальное состояние и что вообще хочу в него возвращаться. – Кажется, так.

Мы играем до самого вечера.

– Реванш! – каждый раз требует Гриффин, и каждый раз я выигрываю. И хотя отрыв с каждым разом все меньше, становится все веселее.

– Это просто ерунда какая-то! – смеясь, говорит он после одиннадцатого раунда, в котором я сделала его со счетом 76:62. Он опирается о стол для пинг-понга и трясет головой.

– А ты думал, я просто хвастаюсь! – усмехаюсь я.

– Так оно и было, – отмечает он. – Но, оказывается, ты имела на это полное право.

Я усаживаюсь на стол рядом с ним, болтая ногами.

– Ну, спасибо, что достойно принимаешь поражение.

Он выглядит удивленным.

– Ага… это странно, вообще-то я ненавижу проигрывать.

– Ну конечно, – говорю я, но он качает головой.

– Нет, серьезно. Я правда ужасно ненавижу проигрывать. И ненавижу делать вещи, которые у меня плохо получаются, так что, если у меня что-то получается хорошо, я этим увлекаюсь, а если нет – мне и не хочется этим заниматься. Я обычно или втягиваюсь на полную, или вообще не втягиваюсь.

– Звучит не так уж и плохо.

– Но это плохо, – говорит он, потирая шею. – Никто не любит людей, которые не умеют проигрывать.

– Мне не кажется, что ты не умеешь проигрывать.

– То-то и оно, – говорит он, поворачиваясь ко мне, и впервые по-настоящему на меня смотрит, и, глядя ему в глаза, я чувствую, будто выиграла приз. – С тобой это не так уж обидно.

На витрине стоят разнообразные призы сомнительного качества: на верхней полке корзины с каучуковыми мячиками и конфетами, брелки, пластиковые колечки, а внизу более ценные призы: плюшевые игрушки, надувные биты, миниатюрные футбольные мячи и диспенсеры с жвачкой – все явно переоцененное и немного пыльное.

Мы с Гриффином склоняемся к стеклу. Он задевает меня плечом, и мое сердце пускается вскачь. Мне хочется, чтобы он заметил это, прижался ближе, повернулся ко мне и снова на меня посмотрел или взял за руку, притянул к себе или поцеловал – что угодно.

Но он ничего этого не делает.

Вместо этого он протирает захватанное стекло рукавом рубашки. В лучах света из окна он кажется невероятно красивым и невообразимо далеким.

Мы оба молчим некоторое время, слишком долго, и я начинаю нервничать, пытаясь найти, чем заполнить тишину, потому что я всегда так делаю. Но я одергиваю себя, решив, что на этот раз его очередь, и начинаю нервничать еще больше. Потому что мне вдруг кажется очень важным, что он теперь скажет. Именно его следующие слова решат, свидание это или нет.

Я стою, уставившись на оранжевую пластиковую лягушку, а она смотрит на меня сквозь мутное стекло. «Пожалуйста, пусть это будет что-нибудь многозначительное, – думаю я. – Пожалуйста, пусть это будет что-то романтичное».

Но мгновение спустя он хмурится.

– Это просто обдираловка какая-то, – говорит он, и мои надежды разбиваются вдребезги. Он указывает на баскетбольный мяч, запрятанный где-то внизу. – Где это видано, чтобы такая ерунда стоила пятьсот билетов?

Мы складываем полученные билетики, и я их пересчитываю. За несколько часов игры мы набрали около ста пятидесяти на двоих.

– Может, получится доплатить деньгами? – предлагаю я, но Гриффин качает головой.

– Они куда больше зарабатывают, когда людям приходится играть, чтобы получить приз.

– Но все равно это очень мило с твоей стороны, – говорю я. – Подумать про Ноа.

– Это не для Ноа, – говорит он, не отрывая глаз от витрины. – А для меня.

– Ой, – говорю я, моргая. – Э-э… Я не…

– Энни, – говорит он, поворачиваясь ко мне лицом, и я вижу, что он улыбается. – Я шучу.

Я с облегчением смеюсь.

– Прости. Просто ты обычно… В смысле, ты всегда такой… Я, видимо, не…

Он склоняет голову набок.

– Ты пытаешься сказать, что у меня не очень с чувством юмора?

– Нет, – быстро возражаю я, потом на секунду задумываюсь. – Ну, в общем, да.

Гриффин улыбается.

– Ничего. Это и правда так.

– Ну, зато у тебя куча других достоинств, – говорю я, глядя, как он стоит, упираясь обеими руками в витрину, и покачивается взад-вперед. – Ты особенный.

В его лице что-то мелькает, скулы слегка напрягаются.

– В хорошем смысле, – поспешно добавляю я. – Ты не такой, как все. Ты милый. Не притворяешься, а правда милый. И ты не задаешься, хотя…

Он искоса смотрит на меня с вопросом в глазах.

Я качаю головой.

– Не важно. Я просто пытаюсь сказать, что это здорово, что ты не играешь ни в какие игры, как другие парни. Ты честный. Возможно, самый честный человек из всех, кого я знаю…

– Энни.

– Я серьезно, – продолжаю я, слегка пьянея от собственного многословия. Мне не свойственно произносить такие пространные речи, и я сама не верю, что говорю все это, но есть в Гриффине нечто такое, от чего мне хочется рассказать ему все, о чем я думаю. И я так и делаю.

– А еще ты невероятно повел себя вчера с Ноа. Я пыталась достучаться до него все лето, но мне так и не удалось, и тут появляешься ты, и…

– Это потому что у меня Аспергер.

– …и ты так легко и естественно нашел с ним общий язык, и вы сразу сдружились… – Я умолкаю на середине фразы, сомневаясь, что правильно расслышала. – Что?

Гриффин поворачивается ко мне лицом, но продолжает смотреть в пол.

– У меня синдром Аспергера. Это что-то вроде аутизма. Так они сейчас это называют.

Повисает долгая пауза, и мне отчаянно хочется ее нарушить, но я не могу сообразить, что сказать. Надо очень тщательно подбирать слова. Я боюсь сказать что-то не то. Но в конце концов мне удается выдавить только тихое «А-а-а».

Я тут же об этом жалею. Мое междометие повисает между нами, как знак пунктуации, прозвучавший слишком рано в разговоре, который, как я надеюсь, только начался.

– Ага, – говорит он с непроницаемым лицом.

– Так что…

– Так что, видимо, вот почему я так себя веду, – он засовывает руки в карманы джинсов. – У меня не всегда получается поддерживать беседу. Иногда я слишком прямолинеен, – он пожимает плечами. – Вот почему мне иногда сложно в школе, и у меня мало друзей, и я не люблю об этом говорить, и…

Когда он умолкает на полуслове, я закусываю губу. Мне хочется, чтобы он продолжал. Он никогда еще при мне не говорил столько слов подряд, и вдруг в моей голове все встает на свои места: вот почему.

Вот почему он так тихо себя ведет в школе. Почему обожает цифры и факты. Почему никогда не может определить, шучу я или нет. Почему он всегда такой настороженный и замкнутый. Вот почему ему так сложно смотреть мне в глаза.

Гриффин делает глубокий вдох, и когда он снова заговаривает, кажется, будто он подслушал мои мысли.

– Вот почему, – говорит он, поднимая глаза и встречаясь со мной взглядом, – я не особо хожу на свидания.

– Так это свидание? – спрашиваю я, не успев задуматься, и у Гриффина делается еще более смущенный вид.