Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 71)
– Нет, я не это хотел сказать. – Он сосредоточенно смотрел вдаль, кусая губу. – Я помню, что ты говорила про любовное зелье: что от него голова как будто забивается плохими стихами. И я понял, что ты имела в виду, потому что от настоящей любви Мефистофика бы не стошнило.
Я нервно рассмеялась.
– Ладно, прозвучало не совсем так, как я задумывал, – признал Лукас. – Но я видел, как ты боролась за этот карнавал. Чтобы спасти его, твоих друзей, отца, Мефистофика. Меня восхищает, как ты любишь это место. И это навело меня на мысль, что истинная любовь, не открыточная и не навеянная любовным зельем, – это пугающая, мощная и удивительная штука. И мне кажется… Мне кажется, я начинаю в тебя влюбляться.
Мое сердце запело, как колокольчик на вершине башни с наковальней.
– Правда?
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
– Правда.
Я коснулась его щеки.
– Я тоже. – И я поцеловала его. Кажется, я слегка испортила его образцовый вид, взъерошив его волосы так, что они стали торчать во все стороны, и измяв рубашку. И он, кажется, сделал то же самое со мной.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба улыбались.
– Но ведь ты уедешь, – воскликнула я, вдруг запаниковав. – Ты уедешь домой с мамой. Мы больше не увидимся.
Лукас покачал головой.
– Мама хочет вложить деньги в карнавал. Я сказал ей, что мне здесь было очень хорошо. Что это единственное место, где я был счастлив, пока был с Уолтером, – он улыбнулся, и от его улыбки ночное небо словно озарилось. – Она сказала, что я могу остаться, и вы с папой научите меня управлять карнавалом. Если ты, конечно, не против.
Я притянула его к себе и поцеловала.
– Если только мне не придется снова вытаскивать тебя из аквариума.
Лукас засмеялся.
Я уютно устроилась в его объятиях. Звуки фейерверков стихали, в небе порхал Мефистофик, и его крылья четко вырисовывались на фоне луны.
Тысяча раскладов, при которых все пойдет не так
Заметив его на другом конце ряда в супермаркете, я замираю. Не то чтобы я не хотела его видеть. Вообще-то я все лето надеялась случайно с ним столкнуться. Глядя на него сейчас – все те же штаны цвета хаки, голубая рубашка и стоптанные шлепанцы, волосы чуть длиннее, чем когда я в последний раз пялилась на его затылок на уроке испанского, – я не могу поверить, что прошло всего шесть недель.
А кажется, что целая вечность.
В последнее время я часто представляла себе нашу случайную встречу, придумывала сложные сценарии: он пройдет мимо, когда я гуляю с друзьями на пляже, и мы решим прогуляться вместе и поболтать, или он зайдет в закусочную, как раз когда я рассказываю какую-нибудь особенно смешную шутку, а все вокруг хохочут, восхищаясь моим искрометным юмором, и небрежно подойдет к нашему столу, чтобы поздороваться.
Но сейчас я только что закончила работать, а следовательно, выгляжу как чучело. На моей форменной белой футболке вожатой расплывается огромная фиолетовая клякса от чьего-то мороженого, на плече пятно от травы: Эндрю Митчелл сшиб меня с ног в разгар особо агрессивной игры в «Али-бабу». Колени в грязи, а ремешок босоножки заклеен скотчем: порвался, когда я гонялась за Генри Ашером – мы играли в салочки. Я потная, обгоревшая и падаю с ног от усталости, не говоря уж о том, что на мне до сих пор болтается бейджик, который я сделала на уроке изобразительного искусства. Имя Энни написано такими корявыми буквами, будто это творение одного из моих подопечных.
И все же, увидев в конце ряда Гриффина Райли, я не нахожу в себе сил уйти.
Он рассматривает пакет с конфетами, крутит его в руках, как баскетбольный мяч, а потом разворачивается и швыряет в свою тележку, которая стоит в добрых шести футах от него. Пакет с грохотом отскакивает от металлического края тележки и шлепается на пол.
– Отличный бросок, – говорю я, подходя ближе, и он слегка усмехается, наклоняясь за упавшим пакетом.
Я протягиваю руки:
– Дай я попробую.
Он молча подбирает пакет и ловким движением бросает его мне. Я с трудом успеваю поймать его и поднимаю руки, готовясь к броску, но он качает головой:
– Слишком близко.
Я отступаю на пару шагов назад, нервничая под пристальным взглядом его серых глаз. На этот раз пакет изящно рассекает воздух и приземляется ровно в центр тележки. Я с победоносным видом поворачиваюсь к Гриффину.
Он кивает:
– Неплохо.
– С настоящим мячом у меня лучше получается.
– Да неужели?
– Вообще-то нет, – признаюсь я. – На самом деле ужасно. Зато с мини-мячиками отлично выходит.
– Которые в игровых автоматах, что ли?
– Именно, – говорю я. – Я просто чемпион по мини-баскетболу.
– И образец скромности, – с совершенно серьезным видом замечает он.
– Ну, – я пожимаю плечами, – сложно скромничать, когда ты так хорош, как я.
Он тянется к полке с разноцветными упаковками печенья.
– Я бы на это посмотрел, – говорит он, не глядя на меня. У него есть манера при разговоре так наклонять голову, что невозможно понять, о чем он думает. Это и бесит, и интригует, и смущает одновременно. На испанском я любила задать ему какой-нибудь вопрос, просто чтобы посмотреть, как он обернется, переводя взгляд с моего лба на мою парту, но никогда не глядя мне в глаза, и пытаться угадать, нравлюсь я ему или он меня боится, или что-то еще.
В течение многих месяцев наше общение сводилось к этому: вопросы о спряжении глаголов и прошедшем времени, всяких «ола», «мучас грасиас» и «адьос». У нас даже не было общих друзей. Сложно сказать, было ли у нас вообще что-то общее. Школа у нас большая, и впервые я встретилась с ним на уроке испанского у сеньора Мандельбаума. Но мне сразу же захотелось познакомиться с ним поближе.
Он нисколько не упрощал мне задачу. В нем странным образом сочетались замкнутость и прямота. В основном он вел себя очень тихо и преувеличенно вежливо, но мог быть и шокирующе честным. Однажды я попросила его посмотреть, не попало ли мне что-то в глаз. Он обернулся, внимательно на меня посмотрел и пожал плечами:
– Ага. Глазная козявка.
Но штука в том, что Гриффин был сногсшибательно красив. Взъерошенные каштановые волосы, мужественный подбородок, восхитительные серо-голубые глаза и невероятно высокий рост – он был на целый фут выше меня. В классе у него вечно коленки упирались в парту. Он мог бы сойти за серфера или лыжника – какого-нибудь отпадного мачо из кино.
Но он зачем-то портил свой внешний вид, чуть не каждый день одеваясь в одно и то же: брюки цвета хаки и голубую рубашку. Эта странная униформа делала его похожим не то на бойскаута, не то на бродячего торговца Библиями, не то на сотрудника самого скучного в мире офиса.
Но даже этого было недостаточно, чтобы девчонки перестали пялиться на него в столовой – а это было единственное место, кроме уроков испанского, где я его видела. Он, как правило, держался сам по себе и ел в наушниках, уткнувшись в телефон. Сложно сказать, то ли он так хорошо умел игнорировать чужое внимание, то ли просто его не замечал.
Было в нем что-то совершенно магнетическое. Всякий раз при виде него у меня возникало незнакомое желание схватить его за плечи, усадить на стул и заставить открыть мне душу. Он был загадкой, которую непонятно почему мне отчаянно хотелось разгадать. Но на корявом испанском мало что узнаешь про человека. Я ужасно хотела пообщаться с ним побольше. И желательно на английском.
Теперь же взгляд Гриффина скользит мимо меня к кассам, и я не могу понять, то ли он опаздывает, то ли ему скучно. Но каким-то образом наша встреча в непривычной обстановке, за пределами школы, придает мне храбрости.
– Ты когда-нибудь был в баре «У Хола»? – спрашиваю я, не успев подумать.
– Это который на Маккинли?
– Там есть игровые автоматы. Может, нам… – Я на секунду умолкаю, надеясь, что он перехватит инициативу, но он этого не делает. Только шаркает шлепанцем по блестящему линолеуму, и мое неоконченное предложение неловко повисает в воздухе.
Я никогда так не делала – хотя сама не знаю, что именно я пытаюсь сделать. В общем, я никогда не пыталась сделать первый шаг. А теперь меня мучает раскаяние за все те случаи, когда я сама колебалась в таких ситуациях: не сразу отвечала на смску с предложением встретиться, начинала кашлять после того, как меня приглашали в кино, медлила с ответом на более формальное приглашение на школьную дискотеку. Теперь мне хочется забрать назад все эти лишние секунды. Потому что это – ужасающая пауза, чудовищное молчание – мучительно.
Я указываю на пакетик с конфетами, лежащий на дне тележки, и предпринимаю последнюю попытку:
– Может, проверим, кто выиграет в настоящий баскетбол?
Целую секунду мне кажется, что он ответит «нет». Его лицо принимает отстраненное и необъяснимо напряженное выражение, и я готовлюсь быть отвергнутой прямо здесь, в восьмом ряду супермаркета. Но потом он как будто расслабляется, несколько раз моргает, и его лицо смягчается.
– Давай, – наконец отвечает он. – Может, завтра?
В тот вечер, пока я чищу зубы, моя одиннадцатилетняя сестра Мег, которая повсюду ходит за мной хвостиком, появляется в дверях нашей общей ванной.
– Так что, – спрашивает она, нарочито мечтательно хлопая ресницами, – это свидание?
Я на мгновение задумываюсь, потом сплевываю пасту в раковину.
– Не думаю.
На следующее утро я витаю в облаках, размышляя о том, как позже Гриффин заедет за мной на парковку лагеря; о платье, которое я припрятала в туалете для сотрудников, чтобы мне не пришлось снова встречаться с ним в перепачканной форме; о том, как подпрыгнуло мое сердце, когда я увидела его вчера. В общем, о чем угодно, кроме игры, которая полным ходом идет вокруг меня. Пара десятков шести- и семилеток носятся по футбольному полю, спотыкаясь и шатаясь, как маленькие пьяницы. Вдруг кто-то издает громкий крик.