Лейтон Грин – Черный маг (страница 13)

– Что‑то подсказывает мне, что в процессе нынешнего дела у нас будет шанс это выяснить, – заметил Грей.

– Может быть, – пробормотал Виктор.

– Ну так зачем Оуку лгать? – проговорил Грей. – Только с целью кого‑то выгородить.

– Да, это единственная причина, которую я могу придумать.

Грей провел рукой по волосам, потом обхватил ладонью шею сзади.

– Из того, что ты говоришь, следует, что маги и сатанисты похожи примерно так же, как христиане и синтоисты. И тогда какая связь между убийствами и практикующим магом?

– Это, – ответил Виктор и резко поднялся; Грей по опыту знал: это означает, что на сегодня разговор окончен, – мы и должны выяснить. Такая уж у нас работа.

Грей вернулся в свой номер совершенно вымотанный. Снял ботинки, рубашку, вымыл лицо. Потом переместился в спальню, разделся до трусов и забрался в постель. И вдруг почувствовал, как его щеки коснулась рука, и попытался вскочить, ощущая зашкаливающий адреналин. В голове проносились тысячи сценариев. Доминик запаниковал и запутался в простынях, зная, что вообще‑то ему не свойственно паниковать и запутываться, но тут услышал успокаивающий голос, и та же рука, теплая и мягкая, вернулась и опять погладила его лицо. Следом он заметил массу светлых волос, экзотическое лицо, одновременно округлое и четко очерченное, соблазнительные пухлые губы.

Прежде чем Грей смог заговорить, спросить ее, как она оказалась в его номере, почему он не заметил ее у себя в кровати, прежде чем даже успел спросить ее имя, девушка из самолета обвила голые руки вокруг его шеи, прильнула к Доминику, и одеяло сползло у нее с груди. Она прижала лицо Грея к своим волосам, и тот поплыл от чувственной силы ее запаха, а потом их губы соприкоснулись и желание стало набегать на него волна за волной, заставляя почувствовать себя невесомым. Вместе с ней он опустился на простыни, застонав, когда ее тело пришло в движение, и чувствуя эротичные прикосновения языка, теплого и настойчивого. Пока он избавлялся от еще остававшейся на них одежды, она впилась ногтями ему в спину.

Грей приподнялся вместе с девушкой; ее пышные груди прижимались к его коже, и вожделение стало невыносимым. Когда он легонько прикусил ей шею, она застонала и опустила голову, целуя ему ключицу, а ее руки блуждали по его брюшному прессу. Потом он, заглянув ей через плечо, опустил глаза и увидел не гладкий изгиб спины, а чешуйчатую кожу и зубчатый хребет, как у рептилии. Живот у Грея скрутило, он попытался отпихнуть соблазнительницу, но та почему‑то оказалась слишком тяжелой. Грей задыхался под ее весом и никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха.

Он подскочил в постели, задыхаясь и понимая, что все это ему просто приснилось. Бисеринка пота катилась по лбу, свидетельствуя о том, насколько реалистичным был кошмар. Несмотря на ужасный финал, тело пылало желанием, трепеща при одном воспоминании о прикосновениях девушки.

У Доминика пересохло во рту, и он отправился в ванную попить воды. На этот раз он увидел незнакомку в зеркале, когда включил свет: она стояла у него за спиной с тем же выражением лица, что было у нее в самолете. Каждая ее восхитительная черта молила о помощи.

Она исчезла, прежде чем глаза приспособились к свету: затянувшийся сон, оживший призрак, мучивший его одинокими ночами. Как в детстве, Грей проверил, нет ли кого за занавеской душа, потом ополоснул лицо и навис над раковиной. Вода текла по подбородку, а он таращился на собственную небритую физиономию, взъерошенные темные волосы, сонные глаза, на шрамы и татуировки, края которых вылезали со спины на трицепсы.

Он вернулся в постель и погрузился в гул ночных телепередач. Пульс постепенно замедлялся, возвращаясь к норме. Память о сне бледнела, сменяясь энтропией глухих ночных часов, и Доминику казалось, что он единственный бодрствующий человек на земле. Но от одного ощущения так и не удалось избавиться – и это было ощущение мягких губ незнакомки на его губах и щекотавших ему грудь шелковистых волос, когда он прижал девушку к себе.

Глава 12

Виктору хотелось, чтобы Грей поскорее ушел. Профессор не то чтобы устал, просто две вещи требовали от него полного внимания: абсент и собственное прошлое. Он никогда не позволял себе слишком глубоко погрузиться ни в одну из них в присутствии напарника или любого другого свидетеля.

Вначале абсент. Расстегнув воротник рубашки, Виктор развалился на диване и пил до тех пор, пока прохладный жидкий огонь не распалил его мозг, подготовив к предстоящему путешествию в особый закуток памяти, более мрачный и тайный, а еще – более личный, чем почти все остальные.

Грей спрашивал у Виктора, каким образом человек, занимающийся магией, мог оказаться вовлечен в подобные убийства, но получил недостаточно откровенный ответ. Профессору действительно была пока не вполне понятна связь, которая тут существовала, но он утаил от напарника, что существует одна область магии, которая действительно изучает силы тьмы и призывает их.

Сценарий маловероятный, но приходилось признать, что лишь в нем на данный момент есть хоть какой‑то смысл. Однако, прежде чем рассказать об этом хоть Грею, хоть кому‑нибудь еще, нужно удостовериться, что дела обстоят именно так. Ведь Виктор и сам когда‑то баловался именно таким видом магии и предпочел бы, чтобы эта глава его жизни осталась в прошлом.

Абсент мягко закружился в бокале, подчиняясь опытной руке Радека. А потом успокоился, увлекая взгляд в свои мутные глубины, и Виктор начал вспоминать.

Виктор Радек рос и взрослел под длинной тенью железного занавеса, и все детство наблюдал, как любимая Чехословакия все глубже и глубже погружается в удушающие объятия социализма. Его династия принадлежала к мелкому богемскому дворянству Австро-Венгерской империи, а в 1918 году, когда образовалась Чехословацкая республика, превратилась в семью преуспевающих торговцев и банкиров. С приходом коммунистов Радеки утратили титул, оставшись при этом богатыми до неприличия.

Виктор любил каждую статую, каждый замок, каждый готический собор своей страны. Он любил красоту и культуру Праги, любил средневековые городки, прячущиеся по лесам, будто сундуки с сокровищами, любил причуды Чехии, ее мастеров литературы, ее странную зачарованность смертью. Но его соотечественники страдали. Чехи переживали оккупацию тяжелее большинства народов, ведь у них не было даже религии, в которой можно черпать силы. Виктора и поныне поражало, что страна, чьи пейзажи и архитектура пропитаны мистикой, умудряется оставаться одним из самых светских государств в мире.

С другой стороны, Виктор всегда задавался вопросом «почему?» и спрашивал родителей о природе Бога уже лет с пяти. Но религиозный пессимизм родины с самого начала повлиял на мировоззрение Виктора, сделав его тем, кем он оставался до сих пор: человеком, который жаждет ответов и для которого всегда недостаточно слепой веры.

Он искал доказательств – холодных, неприступных, твердых как алмаз. В рамках выбранной им профессии Радеку довелось стать свидетелем явлений, которые казались невозможными и необъяснимыми, а потому он знал, что по крайней мере некоторые ответы лежат далеко за пределами обыденности.

Или нет? Он гадал, возможно ли вообще, глядя с неизмеримо сложной человеческой точки зрения, сделать нечто большее, чем отщипнуть крохотный кусочек вечной истины и Божественной загадки в попытке выяснить, смеется ли кукловод, дергая за ниточки.

Однако есть тут загвоздка, думал Виктор, томно раскинув руки по дивану и ощущая, как абсент проникает в каждую клеточку тела. Вселенная – это ведь машина, прекрасная и сложная, превосходящая всякое воображение, но все же машина. А машины всегда кто‑то создает и ремонтирует, кто‑то управляет ими.

У них есть конструкторы.

А потому он будет искать, изучать и собирать свидетельства, пока не перевернет каждый камень на земле, под которым скрывается тайна, пока не сделает все возможное, чтобы найти источник. Тьма или свет, добро или зло, правдивое или лживое – на первом месте для него всегда стояло знание. Истина.

Да, он мог слышать их теперь, философов и сторонников экзистенциализма, галдящих в своих пивнушках, кричащих монахам за соседним столиком, что истина суть выдумка и личный взгляд на мир. Что ж, Виктор тоже был философом, одним из лучших в мире, и считал себя обязанным заявить: истина где‑то существует, нравится это всем остальным или нет.

Она просто прячется глубоко, очень глубоко в пещере.

Подростком Виктор бродил по мощеным улицам Праги, исследуя то, что осталось от религиозных традиций в укромных закоулках Старого города, всегда с оглядкой на страшную Статни Беспечност, чешскую службу госбезопасности. Еще в школьные годы Виктор успел поучиться у существовавших подпольно католиков и иудеев, приобщиться к мудрости каббалистов, монахов-траппистов и тайных обществ, которые наводняли подбрюшье Праги. Родители Виктора, озабоченные тем, что сын привлек внимание органов, отослали его в школу-интернат. Швейцария, где оказался юноша, по сравнению с Прагой казалась стерильной, но там он обрел нечто очень важное – интеллектуальную свободу. Философские и религиозные книги Виктор глотал с жадностью, которая приводила в недоумение его учителей. Учился он очень хорошо, выбрав Оксфорд, потому что там была, вероятно, лучшая в мире библиотека. Впрочем, вскоре Радек обнаружил, что библиотеки перестали быть для него основным магнитом. Решив заниматься в аспирантуре религиозной феноменологией, Виктор должен был вернуться к свиткам и пыльным хранилищам, которые так любил, но на дворе стояли шестидесятые, культурное пробуждение Англии взывало к его юношеским страстям, и в Оксфорде он открыл нечто куда более захватывающее, чем все загадки Вселенной. Он понял, как ему жить.