Лейла Слимани – Идеальная няня (страница 11)

Мадам Гринберг сделала вид, что ничего не поняла. Она скорбно опустила голову и изрекла: «Сейчас у всех трудные времена». Но Луиза схватила ее за рукав: «Нет, я не прошу милостыни! Я могла бы у вас работать, вечером или по утрам. Или когда дети спят. Я могу убирать, гладить белье, все, что захотите». И не вцепись Луиза в нее так крепко, не заглядывай своими черными глазами ей в лицо с такой пугающей, почти оскорбительной настойчивостью, как знать, возможно, Роза Гринберг и воспользовалась бы ее предложением. И тогда, что бы там ни говорили полицейские, она бы все изменила.

Вылет сильно задержали, и они прилетели в Париж ближе к вечеру. Луиза торжественно попрощалась с детьми. Она долго целовала и обнимала их. «До понедельника, да, до понедельника! Если что-то понадобится, позвоните», – сказала она Мириам и Полю, прощаясь с ними возле лифта для спуска на подземную парковку.

Луиза побрела к метро. В вагоне было пусто. Она села у окна, проклиная эти пейзажи, эти платформы, заполненные толпами крикливых подростков, эти обшарпанные дома, балконы, враждебные лица охранников. Она закрыла глаза и стала вспоминать греческие пляжи, сказочные закаты, ужины в ресторане с видом на море. Она вызывала в памяти эти воспоминания в мистической надежде на чудо. Когда она вошла к себе в квартиру, у нее задрожали руки. Ей захотелось разодрать покрывало на диване, разбить кулаком окно. Внутри ее клокотала лава, прожигая болью внутренности, и она едва сдержалась, чтобы не завыть.

В субботу она проспала до десяти. Она лежала на диване, сложив руки на груди, и смотрела на пыльную зеленую люстру. Она никогда не купила бы такое уродство. Но она сняла эту студию вместе с мебелью и ничего не меняла в обстановке. После смерти ее мужа Жака с прежней квартиры ее прогнали, и пришлось искать другое жилье. Промаявшись несколько недель по случайным углам, она поняла, что ей необходимо свое гнездо. Эту крохотную однушку в районе Кретей она нашла через медсестру больницы Анри-Мондор, которая прониклась к ней симпатией. Та заверила ее, что владелец не требует особых гарантий и принимает оплату наличными.

Луиза встала. Поставила под люстру стул и взяла тряпку. Она терла ее так яростно, что чуть не сорвала с потолка. Приподнявшись на цыпочки, она смахивала пыль, которая огромными серыми хлопьями летела ей на голову. К 11 утра она закончила с люстрой. Вымыла окна, изнутри и снаружи, даже прошлась мыльной губкой по ставням. Вся ее обувь выстроилась в ряд вдоль стены. Начищенная и жалкая.

Может, они ей все же позвонят. Она знала, что по субботам они иногда ходят обедать в ресторан. Это ей Мила рассказала. Обычно они отправляются в ближайший брассери, позволяя Миле выбирать блюдо себе по вкусу и давая Адаму лизнуть – под умилительным родительским взором – горчицы или лимона. Луизе там понравилось бы. В переполненном ресторане, под стук тарелок и крики официантов, ей не грозила бы пытка тишиной. Она села бы между Милой и ее братом и положила девочке на колени большую белую салфетку. Терпеливо кормила бы Адама с ложечки. Слушала бы болтовню Поля и Мириам, время бежало бы быстро, и ей было бы так хорошо.

Она надела синее платье, длинное, почти по щиколотку, которое впереди застегивалось на длинный ряд синих бусинок. Она хотела приготовиться на случай, если ее позовут. Если ей вдруг придется мчаться к ним как можно быстрее – они, конечно, не помнят, как далеко она живет и сколько времени тратит каждый день на дорогу. Она села за кухонный стол и забарабанила пальцами по пластиковой поверхности.

Миновало обеденное время. За идеально вымытыми окнами сгустились облака, небо нахмурилось. Ветер безжалостно трепал кроны платанов, заморосил дождь. Луиза нервничала. Они не позвонили.

Идти куда-нибудь самой уже поздно. Можно было бы сходить за хлебом, а заодно подышать свежим воздухом. Просто прогуляться. Но что ей делать на этих безлюдных улицах? В единственном местном кафе собирались одни пьянчуги, и уже с трех часов дня можно было видеть, как налакавшиеся мужики колотятся в запертую решетку пустынного сквера. Надо было сообразить раньше, сесть на метро, поехать в центр, потолкаться среди людей, осаждающих магазины накануне начала нового учебного года. Она затерялась бы в толпе, незаметно следуя за красивыми женщинами, спешащими к тому или иному универмагу. Прошлась бы перед церковью Марии Магдалины, мимо столиков, за которыми люди пьют кофе. Ее толкали бы, а она говорила бы: «Простите!»

Париж представлялся Луизе гигантской витриной. Больше всего она любила бродить в районе Опера, откуда сворачивала на рю Руайаль, а затем на Сент-Оноре. Она шла медленно, разглядывая прохожих и витрины.

Она купила бы все: и замшевые сапоги, и кожаную куртку, и сумку из питона, и платье с запахом, и кружевную комбинацию. Ей хотелось, чтобы у нее были шелковые блузки, розовый кашемировый кардиган, мешок колготок, деловые пиджаки. Она воображала себе другую жизнь, в которой у нее было бы столько денег, что она могла купить это все. Она просто показывала бы пальцем льстивой продавщице на приглянувшуюся вещь.

Настало воскресенье, такое же унылое и тревожное, как суббота. Мрачное, неповоротливое воскресенье, которое она провела, валяясь на складном диване. Она заснула прямо в синем платье и проснулась вся в поту, помятая – синтетика есть синтетика. Ночью она без конца открывала глаза, не в силах сообразить, сколько времени прошло – то ли час, то ли месяц. Если бы она ночевала у Мириам и Поля или лежала под боком у Жака в их доме в Бобиньи… Она закрывала глаза и снова погружалась в беспокойный, сводящий с ума сон.

Луиза всегда ненавидела выходные. Когда они еще жили вместе с дочерью, Стефани постоянно жаловалась, что в воскресенье ей нечем заняться, потому что мать развлекала чужих детей. При первой возможности дочь сбегала из дома. По пятницам она всю ночь где-то шлялась с приятелями-подростками. Возвращалась под утро, бледная, с красными припухшими глазами. Голодная как волк. Она не поднимая головы шла через их маленькую гостиную, направляясь прямиком к холодильнику. И ела, прислонившись к дверце холодильника, даже не сев за стол и запуская пальцы в контейнеры, которые Луиза готовила Жаку на обед. Однажды она покрасила волосы в красный цвет. Потом проколола нос. Потом стала исчезать на все выходные. А в один прекрасный день просто не вернулась. Больше ничто не удерживало ее в доме в Бобиньи. Как и в лицее, который, как оказалось, она давно бросила.

Разумеется, Луиза заявила о ее исчезновении. «В этом возрасте побег из дома – дело обычное. Подождите немного, она вернется». Вот и все, что ей сказали. Она не искала дочь. Позже она узнала от соседей, что Стефани где-то на юге Франции, с любовником. Что она все время переезжает с места на место. Соседей изумляло, что Луиза не пытается выведать подробности, не задает никаких вопросов, не просит их по сто раз повторять те крохи сведений, которыми они располагали.

Стефани исчезла окончательно. Всю жизнь она ощущала себя лишней. Она дико раздражала отца, ее звонкий смех будил малышей, за которыми смотрела мать. Она привыкла вжиматься своей большой задницей в стену узенького коридора и отворачивать лицо с тяжелыми чертами, пропуская идущих навстречу. Она всегда боялась кому-то помешать и получить тычок в спину, боялась сесть на чужое место. Она не умела складно говорить. Когда она смеялась, окружающие косились на нее, воспринимая ее смех, даже самый невинный, как оскорбление. Мало-помалу она овладела искусством оставаться невидимкой, и неудивительно, что однажды она без всякого скандала, без предупреждения, словно исполняя предначертанное судьбой, взяла и исчезла.

В понедельник утром Луиза поднялась задолго до рассвета. Она направилась к подземке, сделала пересадку на станции «Обер», подождала поезда, вышла на рю Лафайет и свернула на рю Отвиль. Как настоящий солдат, Луиза шагала вперед, не думая об усталости. Или как животное. Как собака, которой злые дети перебили лапы.

Сентябрь выдался теплый и ясный. В среду, забрав Милу из сада, Луиза повела детей в парк, полюбоваться аквариумными рыбками, хотя они просились домой. В Булонском лесу они взяли напрокат лодку, и Луиза объяснила Миле, что плавающие на поверхности озера водоросли – на самом деле волосы злой колдуньи, которую утопили и которая мечтает отомстить обидчикам. Даже в конце месяца по-прежнему стояла такая теплынь, что Луиза решила свозить детей в парк аттракционов.

У входа в метро пожилой магрибинец предложил ей помочь спуститься по ступенькам. Она поблагодарила, но отказалась, и покрепче ухватилась за ручки коляски, в которой сидел Адам. Старик не отставал. Он спросил, сколько детям лет. Она хотела сказать, что это не ее дети, но он уже наклонился к ним: «Какие хорошенькие!»

Дети обожали ездить в метро. Стоило Луизе чуть отвернуться, они пускались бегом по платформе, влетали, путаясь в ногах выходящих пассажиров, в вагон, чтобы успеть занять места у окна, и сидели высунув язык и тараща глаза. Отдышавшись, они вскакивали на ноги; Мила хваталась за поручень и изображала, что она машинист и ведет поезд; Адам за ней повторял.

В парке Луиза носилась вместе с детьми. Они хохотали; она баловала их, покупая мороженое и воздушные шарики. Они валялись на ковре из опавших листьев, ярко-желтых и багряных, и она их фотографировала. Мила интересовалась, почему на одних деревьях листва желтеет и золотится, а на других – с виду таких же, растущих рядом или через тропинку, – как будто гниет и из зеленой сразу становится грязно-бурой. Луиза не знала, что ей ответить. «Спросим у мамы, ладно?» – предложила она.