Лейла Слимани – Идеальная няня (страница 10)

Они шли к ресторану молча, немного смущенные. За ужином все трое выпили больше обычного. Мириам и Поль немного побаивались этого ужина. О чем они станут разговаривать? Что расскажут друг другу? Но они убедили себя, что поступают правильно и что Луиза обрадуется. «Пусть она почувствует, что мы ее ценим, понимаешь?» Они поболтали о детях, об окружающих красотах, о завтрашнем купанье, о том, как быстро Мила учится плавать. Говорили Мириам и Поль. Луизе тоже хотелось что-нибудь рассказать, все равно что, какую-нибудь историю из своей жизни, но она так и не осмелилась. Она делала глубокий вдох и подавалась вперед, готовая заговорить, но так и не решилась раскрыть рот. Они выпили еще, и повисшее за столом молчание перестало их тяготить, сделавшись покойным и безмятежным.

Поль сидел рядом с ней и в какой-то момент положил руку ей на плечи. Узо привело его в приподнятое настроение. Он крепко сжал ей плечо, улыбаясь по-свойски, как старинной приятельнице. Она зачарованно глядела в лицо этого мужчины. Загорелая кожа, крупные белые зубы, волосы, побелевшие от солнца и морской соли. Он слегка потормошил ее, как тормошат слишком застенчивого или загрустившего друга, пытаясь его развеселить и отвлечь от неприятных мыслей. Будь Луиза чуть смелее, она накрыла бы руку Поля своей ладонью и сжала ее своими тонкими пальцами. Но она не осмелилась.

Непринужденность Поля ее очаровала. Он шутил с официантом, который принес им дижестив. За пару-тройку дней он выучил достаточно греческих слов, чтобы смешить торговцев, выбивая себе скидку. Его многие узнавали. Чужие дети на пляже хотели играть только с ним, и он, хохоча, соглашался. Сажал их себе на плечи и бежал к морю, чтобы плюхнуться в воду. Он ел с чудовищным аппетитом. Мириам морщилась, но Луизе его обжорство казалось неотразимым – он готов был заказать чуть ли не все меню: «Это тоже тащите! Надо же попробовать, правда?» Он мог прямо пальцами подхватить перчик, кусок мяса или сыра и с истинно детским удовольствием проглотить.

Добравшись до балкона отеля, все трое давились от смеха и зажимали себе рот. Луиза приложила палец к губам. Детей разбудите! Этот внезапный приступ сознательности развеселил их еще больше. Они дурачились, напрочь забыв о том, что они взрослые люди, дни напролет несущие ответственность за детей. Ими овладело безудержное озорство. Под действием алкоголя они скинули с себя груз тревог и бесконечное напряжение, неизбежно возникающее из-за детей между мужем и женой, между матерью и няней.

Луиза знала, что долго это не продлится. Она видела, каким жадным взглядом Поль смотрел на голое плечо жены. Светло-голубое платье делало кожу Мириам золотистой. Они закружились в танце, медленно переступая с ноги на ногу. Они двигались неуклюже, почти смущенно, и Мириам хихикала, как будто ее давным-давно никто не обнимал за талию. Как будто она стеснялась того, что внушает мужу такое желание. Мириам легла щекой на плечо Поля. Луиза поняла, что сейчас они остановятся, пожелают ей спокойной ночи и сделают вид, что засыпают на ходу. Ей захотелось их удержать, вцепиться в них и не отпускать. Вот бы поместить их под стеклянный колпак, чтобы навек замерли с улыбкой на устах, как две фигурки на крышке музыкальной шкатулки. Она подумала, что могла бы глядеть на них часами, и это никогда ей не наскучило бы. Пусть только позволят смотреть на них со стороны, из тени, и тогда все будет хорошо и в отлаженный механизм их жизни не попадет ни одна песчинка. В тот миг Луизу пронзила обжигающе ясная и мучительная мысль, что ее счастье целиком зависит от них. Что она принадлежит им, а они – ей.

Поль рассмеялся. Он что-то прошептал жене в затылок. Что именно, Луиза не расслышала. Он крепко взял Мириам за руку, и они хором, как хорошо воспитанные дети, пожелали Луизе спокойной ночи. Она смотрела, как они поднимаются по каменной лестнице в свою комнату. Голубоватые силуэты их тел расплылись и растаяли в темноте. Хлопнула дверь. Они задернули шторы. Перед мысленным взором Луизы возникли непристойные картины. Сама того не желая и проклиная себя, она чутко ловила доносившиеся из комнаты звуки, слышала тоненькие, похожие на кошачье мяуканье, стоны Мириам. Слышала, как спинка кровати ударяется о стену.

Луиза открыла глаза. Адам заплакал.

Роза Гринберг

Мадам Гринберг уже раз сто рассказывала о странном происшествии в лифте. Короткое ожидание внизу и путь в пять этажей. Путь, продолжавшийся меньше двух минут и ставший самым значимым событием в ее жизни. Можно сказать, судьбоносным. Она могла, могла, непрестанно корила она себя, изменить ход вещей. Если бы она обратила внимание на то, как тяжело дышала Луиза. Если бы не прилегла днем и не закрыла окна и ставни. Говоря об этом с дочерями по телефону, она зарыдает и будет безутешна. В конце концов полицейским надоест выслушивать ее стенания, и ей холодно заметят: «В любом случае вы ничего не могли изменить». Она расскажет об этом журналистам, освещающим процесс, и адвокату обвиняемой, которая покажется ей высокомерной и небрежной, и повторит свои показания в суде, куда ее вызовут свидетелем.

Луиза, скажет она, была на себя не похожа. Обычно такая улыбчивая и приветливая, она неподвижно стояла перед стеклянной дверью. Адам сидел на ступеньке лестницы и громко плакал, а Мила прыгала вокруг брата и толкала его. Луиза не реагировала. Она молчала, только нижняя губа у нее слегка подрагивала, и смотрела себе под ноги. Казалось, ее вообще не волнует, чем заняты дети. Всегда следившая, чтобы они производили хорошее впечатление на соседей, она не сделала им ни одного замечания. Складывалось впечатление, что она их не слышит.

Мадам Гринберг очень уважала Луизу. Более того, она восхищалась этой элегантной женщиной, которая так ревностно заботилась о детях. Мила, старшая девочка, всегда выходила аккуратно причесанная, с туго заплетенными косичками или с пучком на затылке, украшенным бантом. Адам просто обожал свою няню. «После того, что она натворила, мне, наверное, не стоит этого говорить. Но когда я видела их вместе, я думала: как же повезло этим деткам».

Наконец подошел лифт, и Луиза, схватив Адама за воротник, затащила его внутрь. Мила вошла следом, что-то напевая себе под нос. Мадам Гринберг секунду поколебалась, зайти ли с ними или сделать вид, что ей срочно нужно проверить почтовый ящик. Ей было неприятно смотреть на бледное лицо Луизы. Все-таки ехать вместе целых пять этажей. Но Луиза придержала соседке двери лифта, и та протиснулась в кабину, поставив на пол сумку с покупками.

– Может быть, она была пьяна?

Мадам Гринберг решительно замотала головой. Нет, Луиза выглядела нормально. Да разве она оставила бы ее одну с детьми, заподозри она хоть на миг… Адвокат – тетка с сальными волосами – подняла ее на смех.

Напомнила суду, что Роза страдает головокружениями и у нее проблемы со зрением. Бывшей учительнице музыки шел шестьдесят пятый год, и она в самом деле видела не очень хорошо. Подобно кроту, она неплохо ориентировалась в темноте, но от яркого света на нее накатывала жуткая мигрень. Вот почему Роза закрыла ставни. Вот почему ничего не слышала.

Она чуть не сорвалась и не наорала на адвокатшу прямо в присутствии судьи. Как же ей хотелось заставить ту заткнуться! У нее прямо руки чесались от желания влепить ей оплеуху. Неужели ей не стыдно? Неужели она не понимает, что ведет себя попросту неприлично? С первых дней процесса адвокат постоянно говорила, что Мириам «бросила своих детей» и «нещадно эксплуатировала безропотную няню». Она называла ее «эгоисткой, ослепленной честолюбием», своим равнодушием вынудившую бедную Луизу пуститься на крайнюю меру. Журналист, сидевший рядом с мадам Гринберг, объяснил ей, что она не должна возмущаться, потому что это всего-навсего «тактика защиты». Но Роза все равно находила подобную тактику возмутительной. Возмутительной, и точка.

В доме никто не обсуждал случившееся, но Роза знала, что все только об этом и думают. Что по ночам на всех этажах люди лежат без сна, таращась в темноту. Что у них щемит сердце, а на глаза наворачиваются слезы. Что они вертятся с боку на бок не в силах уснуть. Супружеская пара с третьего этажа съехала. Разумеется, сами Массе в квартиру не вернулись. А Роза осталась – несмотря на память о криках, которые до сих пор стояли у нее в ушах.

Поднявшись после дневного сна, она распахнула ставни. И вот тогда услышала. Мало кому доводится хоть раз в жизни услышать подобные вопли. Так кричат на войне, в окопах, в другом мире, на других континентах. У них здесь так не кричат. Вопль продолжался не меньше десяти минут, почти без перерыва, непрекращающийся бессловесный вопль. Постепенно он перешел в хрип, словно захлебывался кровью, слизью и яростью. «Врача!» – вот все, что она сумела произнести. Она не звала на помощь, не кричала: «Спасите!» В те редкие промежутки, когда к ней ненадолго возвращалось сознание, она лишь повторяла: «Врача!»

За месяц до трагедии мадам Гринберг столкнулась с Луизой на улице. У няни был озабоченный вид, и она призналась, что у нее проблемы с деньгами: владелец квартиры не дает отсрочки, у нее накопились другие долги, а на банковском счете пусто. Она говорила все быстрее и быстрее – так из воздушного шара выходит воздух.